# ЧТО ОТДАМ В ОБМЕН ЗА ДУШУ СВОЮ

Елена Давидовна Арманд

Вторая книга трилогии Елены Арманд рассказывает о жизни персонажей — наследников трагических лет России. В Безвременьи, наступившем после смерти Тирана, на фоне убогого быта, двигаясь по общей разбитой колее, они ищут (иные находят) свою единственную жизненную линию и задачу. Потому, вероятно, что несут в крови генетическую память о великих предшественниках.

## Елена Арманд. ЧТО ОТДАМ В ОБМЕН ЗА ДУШУ СВОЮ

Всякий раз, как я еду на дальнем поезде, я снова с отцом. Тогда цвели на насыпи цветы и травы заплетались за колеса. Мне 8 — ему 38. Ночью я на верхней полке, не на второй, на третьей багажной, продольной. — Не боисся свалисся? — мне снизу говорят. Я — боюсь?! Он пристегивает меня своим ремнем к трубе отопления. Где он сам спит — не знаю, вагон переполнен. Наутро — ох, эх — пока пристегнута была — весь лес я проспала! Степь да степь кругом! В ней нет ничего, одна необъятность. Но мы с ним не пропускаем ни одного полустанка, мы выскакиваем первые. Вот что хорошо — проводники плохо следят за нами. Мы страстно ходим по новой земле, нюхаем воздух. Был даже случай, я уже спала, он отстал от поезда, мой взрослый отец! Тогда обошлось, Судьба его хранила.

В те времена на станциях бежали с котелками и чайниками за кипятком. В очереди торопят друг друга, стучат по спине — поезд уйдет! Мы с ним тоже бежали. А на больших станциях паровоз заправляется водой из колонны с журавлиной шеей. Оттуда в котел низвергается водопад. Отец ухитряется поймать момент, искупать меня под этим водопадом. Ехали по Средней Азии, мужчины голые до пояса наперебой лезли под струю, хохотали, пока не прибегал железнодорожник и не прекращал.

Темнеет. Мы с отцом на третьих полках играем в города. Мне трудно: я девочка, он географ. В какой-нибудь безвыходный момент говорю что-нибудь вроде — Гущин! Он — нет такого города. Я думаю — отчего же так? Городов много, всякие есть…

И вот, три дня назад на остановках бабы продавали варенец в банках. В каждой банке оранжевая пенка. Картошку в газетных фунтиках — «Ну, горяченькой, рассыпчатой! Огурчики малосольные!» А мы-то с ним голодные, послевоенные. Потом: «Яблоки, яблоки, белый налив!» Ведрами! Запах рая — поезд уходит, завивает за собой. Еще и еще день — на раскаленном полустанке взрослые и мальчишки (такие как я) бегут за поездом, в руках у них рыбины — копченые — печеные — жареные — вяленые. «Бери — аральская рыба — самая свежая!» — такой дух, что прямо ух! А дальше, дальше — дыни! Какую сладость родит эта жаркая земля… Мы ее вдыхаем.

А на проводах сидят птицы — синие, синие, синие… Поезд, тормози!

Приехали. О, о, о! Два шага — и я, вздохнув два раза, сварилась. Села на корточки вся мягкая на мягком асфальте и, как цветок севера, повесила голову. Да, но встать-то надо, ведь мы — экспедиция. Главная настоящая экспедиция в организованном порядке уже на месте. Меня отец везет контрабандой, начальство запретило брать детей. А куда меня девать?

По Ферганской долине мы двигаемся на перекладных и пешком. Тащусь еле-еле, и кажется, что уже не дышу. Только тень от дорожного столба возвращает дыханье на секунду, и я за ним замедляю шаг. Но в экспедиции нельзя умирать. К тому же вдоль дороги цветут цветы: бледно-желтые, цвета жары, прекрасные. И это хлопок. Там, где ряды доходят до белого неба, они струятся и улетают вверх. Мы минуем города Ош, Андижан, Джалалабад. Сами названия их — заунывная восточная музыка; и дышат как печь. Издали кажется, что они цветут садами прохлады, а вблизи сады прячутся за глиняными дувалами, сделанными из той же раскаленной пустыни. Отец должен получить в этих городах материалы, карты, сведения о местах, в которые мы едем. Он как-то договорился и устроил меня в частный дворик. Там в зеленом сумраке журчал арык и был прудик — лужа, в которой сидели киргизята. Я тоже оказалась в нем и оживела. Потом перед нами предстал восточный базар — тысяча и одна ночь! На земле, на раскинутых платках горы, груды такого, чего и не знала как назвать. А фрукты, а сладости-пряности. И вот мы после этого скорбели животами, задержались, отец ухаживал за мной. Но и несмотря на недуг, дождавшись вечерней прохлады, мы с ним полезли на священную гору над городом Ош. Или над другим городом? К ночи достигли вершины и нашли там священный желоб, отполированный паломниками. Было известно, что катанье по этому желобу помогает от бесплодия. И мы съезжаем по нему раз за разом на заду. С моим взрослым отцом.

Но нам совсем не по пути эта гора и к работе не имеет отношенья. А работа прежде всего. Наутро мы едем на грузовике. В кузове прекрасно — и видно, и ветерок. Но путь нам преграждает Кара-Дарья, половодьем снесло мост. Дальше — стоп. Но нам же надо туда, там работа.

И мой отец нанимает бабая с арбой, запряженной клячей. Еще есть пассажиры — четыре марджи с узлами, которым тоже больше жизни надо на тот берег. Мы взгромоздились на три дощечки между двумя громадными, выше человеческого роста, колесами без никаких тебе перил и бортиков. И вот тонкая и легкая колымага, эта коси-коси-ножка, скрипя сочлененьями, ввергает нас в черную реку. Кара — черная, Дарья — река. Вчера она разнесла мост, а нас? Повозка кренится с камня на камень, женщины вцепляются в свои узлы и в нас, мы вцепляемся в повозку и друг в друга. Я знаю, что все кончится хорошо, я с отцом. А он — со мной, он не знает, чем это кончится. Течение сносит повозку и лошадь. Старик лупит ее из последних стариковских сил по жалкому заду. Она приседает, скользит копытами по камням, черная грива реки ей хлещет в морду. Из последних лошадиных сил она выносит нас на берег.

А дальше нам идти 12 км по адырам — предгорьям. Холмы зноя и горы жажды. Снежные вершины парят высоко, но только глаза упиваются ими. У отца рюкзак как дом. У меня один спальный мешок. В то время не было невесомых синтепоновых мешков, были весомые. У меня опять заворачивалась набок шея как у цыпленка, глаза затягивались голубоватой пленкой (даже как будто снизу вверх). Я отстаю от отца. Когда встречается ручей, он не разрешает мне пить, разрешает только намочить шапку. Эту киргизскую вышитую шапку он купил мне на базаре. Он заплетал мне косы — прямо там на базаре — косо-криво, торчком — такие уж косые косы. Потом надели шапку, и получилось очень даже ничего. Так вот, я зачерпываю полную шапку и переворачиваю ее на голову, нижнюю губу выставляю и ловлю то, что стекает. И еще раз, и еще. Нехорошо обманывать. Он пока не смотрит, но, наверно, догадался. Он берет у меня спальный мешок и несет его в руках. Я тащусь налегке, уязвляясь совестью.

С наступлением вечерней прохлады распрямляется моя шея. Мы купаемся в настоящей горной речке, которая падает восхитительным водопадом. Под ним небольшая заводь, вроде большой кастрюли. И все это из-за того, что велением горных духов известковый пласт встал дыбом поперек речки, но не смог ее запереть. Отец объясняет мне это сугубо научно. Но мне не до того, мне надо сорвать цветы — большие, просто невиданные — фиолетовые, нежные, влажные. Он говорит: «Ну, зачем ты их рвешь? Девочка, не егози, ну куда ты это все набираешь?!»

Потому что я забыла про угрызенья совести и вместо спального мешка у меня в руках букет. Только к ночи мы добрались до места.

Комплексный отряд Института леса Академии наук СССР, состоящий из большого числа специалистов, обосновался в регионах Южного Тянь-Шаня, чтобы оценить продуктивность лесов грецкого ореха, произрастающих в уникальном, единственном в мире месте — на южных склонах гор солнечной Киргизии. Сами же специалисты пребывали в тени нежно-зеленых крон раскидистых могучих деревьев грецкого ореха. За два сезона экспедиционные работники все досконально изучили и перешли к рациональному использованию.

Отец мой только что прибыл в райские кущи. Основной состав экспедиции, в котором находились и наша мама с моим старшим братом, жил стационарно, при поварихе, потому что богатый материал для отчетов, вплоть до сведений о гельминтах (глистах), которые засели в кабанах, которые подрывали корни, которые держали на крутосклонах ореховые деревья, были уже готовы, но нашему отцу — зачем, скажите — понадобилось делать маршруты, в которые его никто не посылал, лезть по склонам, где уже не росли ореховые леса? Он ходил один, нарушая всякую технику безопасности — а кто бы с ним пошел? Было бы мне не столько лет, сколько было, я спросила бы его, кто его гонит не прохлаждаться ни дня, а до рассвета выходить с планшетом аэрофотоснимков, полевой книжкой, геологическим молотком. Он стремится на снежную верхушку Алаш-тау, как стремился Роберт Пири на северную, а Роберт Скотт на южную макушку Земли. (Мы с братом знали о них из книги, переведенной отцом с английского: Аусвейт «Как открывали земной шар».) Однажды в таком маршруте, когда он лез по скалам, его укусила за палец гадюка и он упал вниз. Он выбрался из каменной ловушки не с первого раза. Но вместо того, чтобы срочно спускаться по безопасному пути, он пошел к вершине. Там, сидя на скальном зубце над снежником, дешифрировал аэрофотоснимки — оттуда такой обзор! Такой простор! А невдалеке сидели кондоры и ждали, и надеялись. Мы ждали его в лагере всю ночь, жгли костер. Он пришел на рассвете. Что-то внутри у меня сжалось тогда и на всю жизнь. Всегда, всем нутром обмирала: его гибель будет гибелью всего.

Три дня было неизвестно, выживет или нет. Местная знахарка лечила его настоем из тарантулов и скорпионов. Он лежал на спальном мешке за палатками. Страшно.

Но он выжил и собрался в многодневный поход по высокогорью, взял с собой моего тринадцатилетнего брата. Они ушли вверх по Нарыну, по мрачной долине, по бесплодным северным склонам Тянь-Шаньского хребта. Это авантюрность, легкомыслие?

Мне лично в это время предстояло обследованье исследуемой территории. И я пустилась. до полного растворения в ее невиданных лесах, цветах. И тогда случилось одно событье, оставившее отметину на жизни.

Лазая по пущам где гуще, однажды заметила я неизвестный предмет на ветке. Покорячившись, залезла и достигла. Сосуд вроде войлочной баклажки с горлышком на бочок. Сломала тонкую ветку, на которой раскачивался и подрагивал предмет вожделенья, и сползла вниз, обдирая живот — руки-то заняты. Но это не имело ни малейшего значения. Будучи нешуточным естествоиспытателем, понеслась с добычей узнавать. Взрослые отшатнулись, брось, говорят, в воду — осиное гнездо. Но нашелся кто-то, кто сказал, что гнездо птичье: оно мягкое, теплое и надежное, через горлышко никто не влезет. Опрокинули баклажку и выкатились оттуда через горлышко пять голубых яичек не больше фасолины. Ветку с гнездом я понесла назад. Нашла место, влезла, привязала ветку бечёвкой к прежнему обломку. На другой день ходила проверять, стояла долго, но никто не прилетал. Слазила, переворачивала на ладонь гнездо, выкатились четыре яичка голубых и мертвый птенчик. Родители не вернулись. Имя их узнала — ремез — птички меньше малого, ткачи искуснейшие, мастера чудесные.

Плакала я слезинками, но тогда принесли мне птенца большого, уже не совсем голого. Мальчишки разорили гнездо, поиграли птенцами, пока не подохли все, а мой остался жив. Я покинула мальчишек, все наши игры, ловила кузнечиков ненасытной его утробе. Выросла моя синяя птица, такая, как те на проводах — чудной красоты, и улетела. Сама же я и научила летать — подкидывала — сама же и плакала, когда в последний раз она сделала кружок над моей головой и отправилась в свою жизнь.

А экспедиционные стали звать меня сизоворонкой, так по науке называлась моя птица.

Не успели отец и брат, измученные, изголодавшиеся, вернуться, как отец готовит большой переход, нанимает в совхозе рабочих, арендует четырех лошадей, двух ишаков. Идет наша мама в сопровождении двух коллекторш, ну и нас двое. Нам-то хорошо, но никто в экспедиции так не работает. Может быть, у него выхода нет, потому что наша мама ревнует его к поварихе. А когда наша мама ревнует — выхода нет.

Он начальник отряда. Он сам вьючит лошадей и ишаков — это самое ответственное дело. Вьючные ящики, мешки с овсом для скотины, рюкзаки — все должно быть сбалансировано справа и слева по бокам животных, распределено по силам, и чтоб не съезжало, не натирало узлами, не ранило пряжками. От этого зависит здоровье и жизнь — их и наше. На ночевках он сам развьючивает, спутывает лошадей и ишаков, ставит палатки. «Почему все ты?» — возмущается наша мама. Ночью обнаруживается, что лукавые скотины разбежались из-за слишком свободных пут. А потому что он жалеет их! Он путает их нежно. Рабочие спят, он не поднимает конюха. Он жалеет его разбудить. Он жалеет всех, кажется, и эти каменные горы жалеет.

Меня сажали на лошадь поверх вьюка. Гордость разбирала меня от высоты положения, и видно все вокруг. Но уже не поегозить, цветочков не нарвать.

Мой старший брат тоже временами едет верхом, но он может слезть с лошади самостоятельно. Он собирает рога, которые дикие копытные сбрасывают от избытка красоты. Отец говорит ему: «Ну, на что ты их собираешь, Алек? Пожалей своего Чалого, у него и так тяжелый вьюк». — «Я на себя навьючу», — отвечает брат, надевая через плечо крученый рог дикого козла — теке и залезая в седло. Еще и усмехнулся хитро.

Нам, его детям, было здорово, а лошадям и ишакам — и говорить нечего. Они и не говорили — паслись всласть, еще и овес получали. Но и наука удавалась ему, может быть, больше всех разнообразных специалистов. Он смотрел сочувствующим, проницающим взглядом на чудо окружающей природы и выявлял законы ее жизни, и знал, как ее спасать в грядущие уничтожительные времена. Он был в каких-то отношениях с этим всем, что вокруг.

На высокогорных джайлеу встречались караваны кочевников-киргизов, перегонявших стада овец, табуны лошадей на новые пастбища. Кочевала семья со всей детворой и юртой, разобранной на каркас, войлок, ковры, одеяла. Получался огромного размера вьюк, под которым перебирал ножками ослик. Наш отец лучше на себя взвалил бы, чем грузить это все на бессловесную скотину. На другом осле сидели передом назад и задом наперед два или три мордатых киргизенка, и за хвост еще держался тот, что постарше. Отец наш приветствовал встречных и заводил непременный разговор: «Саламалейкум! Кайда барасн? — Здравствуй! Куда идешь?!» Как только мы вступили на среднеазиатскую землю, он начал разговаривать с людьми на их языках. Учителями его были базарные торговцы, дети, пастухи. Он выписывал в полевой дневник аккуратнейшим почерком столбцы слов. И ко мне: «Давай повторим киргизский счет до десяти». Он никогда не взглянул свысока на «азиата» на «дикого горца». У прибывших столичных ученых фыркалось естественно, иначе и не мыслилось: грязные, отсталые. Воспитаны ученые были на «братстве народов» — вот они старший брат, а те — брат младший, неумытый.

Отец любил анекдоты про англичанина, француза, хохла, еврея, китайца… Был ли у него у самого русский характер? Нисколько. Русский по рождению и по нескольким поколениям русских французов и евреев, он не был по характеру ни французом, ни евреем. Он знал европейские языки. В сельскохозяйственной колонии своей матери он в 16–17 лет пахал на мерине. Листок с сотней иностранных слов в столбце был приколот к хвосту Рыжего. А на ночь он клал под голову немецкий словарь — назывался, как сейчас помню, — Корнблит, который впоследствии ездил за нашей семьей всю жизнь. Два кирпича его подкладывали под меня, когда я со стула не доставала до стола. Но я не овладела от этого немецким. А отец овладел.

Страстью отца был эсперанто. Потому что этот язык ко всем радушен — рад душой, потому, что это надежда на то, что все, наконец, перестанут изуверствовать и откроют душу друг другу. Вот кто он по национальности — эсперантист! Идеалист! Ответственность за все, за всех людей вообще и за каждого, кто рядом, — вот его дело.

## I. ВИХРИ ВРАЖДЕБНЫЕ ВЕЮТ НАД НАМИ

> Вихри враждебные веют над нами,

> Темные силы нас злобно гнетут.

> В бой роковой мы вступили с врагами,

> Нас еще судьбы безвестные ждут.

> На бой кровавый, святой и правый,

> Марш, марш вперед, рабочий народ!

Откуда же он взялся, мой прекрасный отец, и при чем здесь песня?

— Это воздух, которым дышали тогда, когда он родился.


Родом он из семьи французов — миллионеров, фабрикантов и из еврейской интеллигентной семьи врача. В той и другой семье было по четверо дочерей и один сын. Когда двое из этих семей поженились, произошел Данька, общий любимчик, и не только бабушек и дедушек, но и семерых теток, многочисленной родни и прислуги. Прислуга отзывалась о нем: «Наш барчук, ну чистая кралечка!» Не зря, значит, мать его, когда носила, все смотрела на «Сикстинскую Мадонну». Она говорила, что у маленького Даньки губы были нежнее розового лепестка. Конечно, у всех детей губы нежнее розового лепестка, так что эти слова свидетельствуют лишь о нежности матери. При том, что Данькиным промыслом было детское озорство, капризы и каверзы родным. Но надо сказать и то, что лишь в те времена могла быть такая мать, которая беременная все смотрела на Мадонну и Младенца, а потом, когда родился свой мальчик, она в его коляске перевозила оружие. Так Даньке отморозили носик в революцию 1905 года. Поучаствовал. А мать посадили в тюрьму, и сынка качала няня Груша, бывшая в младенчестве матери ее кормилицей. Отец моего отца, Лев Эмильевич Арманд, был философом. Он получил образование в Геттингене, и, с «душою чисто геттингентской», в каких-то европейских университетских городах он встретил Лидию Марьяновну Тумповскую (девочки Тумповские тоже учились в Европе), влюбился, но было препятствие к женитьбе — его католическое вероисповедание, запрещающее католику вступить в брак с еврейкой. Он совершил поступок: перешел в цвинглианскую веру, и молодые обвенчались. Родители обеих сторон не были ортодоксами и благословили их союз. Все могло бы устроиться счастливо: две чудесные семьи, капитал, имения, дома в Москве. Но молодые супруги отказались от наследства, накопленного потом и кровью пролетариата. и пустились в революцию. Тюрьма не миновала Лидию Марьяновну, но, кое-как выбравшись, семья оказалась в эмиграции. Там же вскоре обнаружилась и вторая молодая парочка — сестра Лидии Марьяновны, Елена Марьяновна Тумповская, с мужем. В России она была бы приговорена к расстрелу или к пожизненной каторге, но бежала из-под стражи, когда была допущена на последнее свидание с родными под залог десяти или двадцати тысяч золотых (кто-то из родственников продал свое производство, отдал весь капитал). Дело, конечно, подстроено продажной охранкой, но девушку спасли. Она преобразилась сначала в прачку с корзиной грязного белья, потом в светскую даму. На пароходе к ней подсел красивый господин, по документам ее законный муж. Когда они пересекли границу, на вопрос «Кто же вы, мой неожиданный супруг?» — «Борис Савинков», — был ответ. Руководитель эсеров, умеющий организовывать убийства высокопоставленных чиновников, первый террорист. Она член эсеровской партии, но конспирация — это тоже он умел хорошо организовать. Члены партии не знали в лицо друг друга, кроме соседнего по цепочке.

Удивительно, невероятно: тогда были люди, как эти сестры, которые за счастье человечества готовы были взорвать царскую семью, и сами пойти на мученическую смерть, и детей своих не пожалеть. Самой немыслимой чистоты и нежности сердца их женские, трепетные, не могли стерпеть, например, что где-то, какой-то генерал распорядился высечь студента. Девушка-курсистка стреляет в генерала, оскорбленная унижением человека (незнакомого ей!) и Родины. Главное — Родины! Эта история случилась с Верой Засулич, но могла произойти и с Леночкой и с Лидинькой Тумповскими.

Так и жить бы им в Швейцарии, Норвегии. Лида сочинила и издала книгу сказок для Даньки, Лена писала рассказы и сказки на норвежском. По всей Европе они возили с собой Аграфену-нянюшку, как бывало в те допотопные времена, няню Грушу — родную душу. История ее примечательна, а судьба сплелась, срослась с судьбой семьи, с четырьмя поколеньями родных господ, оказавшихся эфемерными — краткосрочными рядом с простой русской женщиной, долгожительницей. Деревенской девушкой она хлебнула горя. Была изгнана из села общиной, чуть не в дегте, в перьях за грех: забрюхатела от барина. Ребенка отобрали. Пошла в город, взяли ее кормилицей к одной из девочек Тумповских. А дальше хлебнула с этой семьей интеллигентской судьбы: нянчила Даньку грудного, когда молодая мать села в тюрьму. Потом с революционной семьей бежала в эмиграцию. Повидала всю Европу. Там, кстати, пятилетний уже Данька учил ее грамоте, преподавая некоторые буквы задом наперед. Грамота нужна была для получения нового паспорта; Грушиным паспортом, якобы потерянным, воспользовалась Екатерина Пешкова для нелегального перехода через границу. Но вот интеллигентская семья вернулась в Россию. Тут пошли несчастья — война, революция. Но, как мотыльки на огонь, стремились эмигранты в Россию, которая была в беде. И прилетели туда на свою беду. Она же и беда и судьба.

Лена овдовела, ее муж умер молодым от чахотки, она пережила очень тяжело. Лиду постиг развод. Лев Эмильевич не выдержал хрустальной духовности ее и оказался в жарких объятиях грузинки. Старики были возмущены и не приняли в своем доме соблазнительницу. За нее просила и заступалась Лида, любя Леву. И сыну она объяснила, что Лева не виноват: любовь приходит, никого не спрашивает. Но это не так удивительно, как последующий ее поступок. Дело в том, что суд разводил супругов в том случае, если имела место супружеская неверность. Виновный в прелюбодеянии не имел права в дальнейшей жизни на законный брак. Лида на суде оговорила себя, чтобы Левушка с Тамарой поженились. Левушка был смущен и восхищен, но дело было сделано. Лида за всю жизнь не вышла больше замуж. Левушка с царицей Тамарой недолго был счастлив, но и не расстался до конца дней.

Лена вышла замуж за эсера Гельфгота, у них родилось двое детей. Эсерство вскоре стоило жизни Гельфготу и страшной судьбы его жене. Хватило беды и детям. Счастлива из всех была, наверное, Лида. Она поучаствовала в Февральской революции, но в Октябрьской уже нет, не поучаствовала, прозрела.

Кормясь с сыном конопляным семенем, подсолнечным жмыхом и, в случае редкой удачи, кониной, которую вывешивали для охлаждения за форточку на втором этаже (кстати, последнюю конину в жизни сына и матери солдат удачно снял крюком на длинном шесте у Даньки на глазах). В своих духовных поисках Лида пришла к вегетарианству, и проблемы с кониной отпали. Несколько лет напряженных раздумий привели ее к ясному решению. А решение у нее следовало сразу за убеждением. И ни минуты не медля, за этим следовало выполнение. Действие.

Она поняла, что современный ей народ кроме хаоса и крови ничего не сделает в стране. Нужно воспитывать новых людей, нужно спасать детей от физической и нравственной гибели. Вот она соберет десятка два-три ребят, разбросанных в безумном мире, донесет до них эту мысль, и каждый из них сделает то же, когда вырастет. Так шире и шире будет эта идея преобразовывать жестокий и неразумный народ, и только после этого он способен будет строить социализм, коммунизм.

Она преодолела свою интеллигентную неприспособленность и взялась за программу обучения, поиски сотрудников, места. И обдумывала способы продержаться в голодное время. Все это она сделала к 20-му году, и сельскохозяйственная школа-колония начала быть. Лида совещалась с будущими участниками эпопеи и отстаивала принцип — набрать детей талантливых, способных, «с огоньком в глазах», тех, кто сможет дело продолжить. А потом уж поднимать и выручать слабых.

И вот эта школа-колония, сначала в Ильине под Москвой, потом в усадьбе Тальгрен в 12-ти км от Пушкино, в небольшом дворце русского шведа, сметенного революцией. Человек 50 ребят — худые, заплатанные, но чистые, личики умытые, глаза блестят. Они усталые от крестьянской работы (сами себя кормят) и вдохновенные, какими бывали люди в начальные годы Страны.

Колония просуществовала четыре года. Для ребят это были главные годы в жизни, но власти не посчитались с тем, что делалось большое дело, что это необходимая работа, что успех в выживании, образовании, воспитании достигнут невероятными трудами Лидии Марьяновны, сотрудников, педагогов, самих ребят. Колонию закрыли, ребят разогнали, Лидию Марьяновну посадили.

Даня, подряжаясь работать у частников, зарабатывал на хлеб себе и поддерживал колонистов. Тогда же он поступил в Институт Каган-Шабшая, имени Каган-Шабшая, последнее частное высшее учебное заведение в Стране Советов. Там преподавал сам Каган-Шабшай, он готовил красных инженеров за три года. В свирепом режиме авралов студенты сами зарабатывали себе на стипендию. Но институт выпускал первоклассных специалистов. Каган-Шабшай похоронен на Новодевичьем кладбище. Значит, Советская власть его миловала.

И вот Данька — красный инженер. Каган-Шабшай давал такие нагрузки, которые нынешним не снятся. Время титаническое, оно проницало людей. А отцу еще надо подрабатывать; он женился на нашей маме.

Она тоже поступила к Каган-Шабшаю и даже вошла в студенческое исполбюро. Есть фотография, где на заседании две или три девушки в красных косынках среди будущих красных инженеров (хотя фотография черно-белая), и наша мама там молодая, круглолицая. Но учеба на первых же порах не заладилась. Родители впоследствии объясняли это так, что один преподаватель на лекции сравнивал поршень с членом человеческого тела, а она не могла слышать «неприличности» и ушла из института. Потом куда-то поступала на какие-то курсы, в мастерскую мягкой игрушки, но что-то не получилось. В общем, денег заработать не умела.

Отец работал в трамвайном депо, там его и арестовали и вели с ночной смены посреди улицы по трамвайным путям, а рабочие, знакомые, шли навстречу и молча (время-то какое!) продолжали путь, не выдавая удивленья: Арманд шагает по центру, с боков два красноармейца с винтовками, а сам-то он без ремня и руки за спину. Отца посадили за отказ от военной службы. Была такая эпопея. Он писал наркому Ворошилову, что по своим убеждениям не возьмет в руки оружье, но просит дать ему возможность послужить Стране, отправить его отработать в тяжелых условиях или в опасных — на рудниках или в районе эпидемий. Нарком не ответил на его письмо. Но была статья в газете под заголовком «Шкурники», где Арманд был приведен как пример беспримерного шкурничества, ему предлагали отработать на рудниках или, вот, на эпидемии, но он — само собой — отказался. И его посадили. Сидел он в Матросской Тишине, потом в Ново-Спасском монастыре. Он отремонтировал электропроводку в тюрьме, вскоре разнообразные электрические службы зависели от него: он ремонтировал, а иной раз вырубал. В темноте администрация суетилась, охрана сбивалась с ног, заключенные-рабочие отдыхали (там было кое-какое производство), а он устраивал свиданье с молодой женой в соседней больнице (видимо, неисправность была за пределами тюрьмы!). Ее он приглашал придти на свиданье по телефону начальника тюрьмы — сам же сконструировал коммутатор. И. амнистия — чудеса по тем временам. Но пущие чудеса происходили потом. Отца никуда не принимали на работу — судимость. И впереди у него была перспектива сесть пожизненно, потому что он после тюрьмы опять подлежал призыву и опять бы отказался. А пока он ходил по заводоуправлениям и КБ, и вот главный на «Серпе и молоте» сказал, что возьмет его, если будет штамп военкомата. Отец подумал, что, скорей всего, конец придет его недолгой свободе, но пошел. Он же отчаянный человек! Военный чин, который сидел в окошке, объяснения выслушал и просунул военный билет с записью и печатью: «Освобожден от военной службы по религиозным убеждениям». Отец от потрясения чуть не стал ему возражать. Так он поступил на завод.

В какие-то паузы в страшных нагрузках отец съездил два или три раза к матери в ссылку в Березов, в Ирбит, в Таборянку.

Ее несколько раз переводили, во все более и более глухие места. В Березов, тот самый, где сиживал Меншиков при Петре I, он отправился с Галочкой, дорогой предложил ей руку и сердце. Она как бы не поняла, о чем речь. Он попытался еще раз, аргументируя тем, что его посадят, а она будет ходить на свидания — законная жена! Она сказала что-то вроде, что она подумает, а когда они долго плыли на пароходе по Енисею и он в конце пути спросил ее в третий раз — «Ну как?» Она ответила: «Что как?» — «Ты подумала?! — «О чем?» Его восхитила ее невинность. Он, думаю, совсем ослеп в то время. Да так и остался восхищенным. В Ирбите они объявили об этой новости Лидии Марьяновне, зарегистрировались в местном ЗАГСе и съели по порции мороженого. Как мать на это? Обливалась ли слезами, которых никто не увидел, или смотрела она духовным взором и выбрала сыну судьбу? Она многое видела, она была теософом, за что и узнала лубянские застенки.

Может быть, она не только видела, но и назначила судьбу сыну: спасай эту бедную душу, не отвлекайся больше ни на что, положи на это целую жизнь. Вот так и стоял отец, взятый за руки с двух сторон двумя женщинами. И после смерти матери не изменилось это, и до своего последнего вздоха не изменил он, и после. А сноха, а жена? Она оставила глупости — взяла его судьбу в свои руки. Крепко. Лидия Марьяновна стала зваться «она». «Даня хотел мне подарить часы к свадьбе, а она решила, что это ей». Зачем-то моя мама рассказывала это мне, своей дочери? Так кончилась скромница-молчальница и получилась говорильница.

В эти годы колонисты по всякому поводу сбегались, многие вместе жили. Тогда и было сказано мамой, что эти сборища мешают заниматься. Визиты прекратились на 45 лет. Продолжал посещать нас только Леня Шрейдер, еврейский мальчик небольшого роста, прирожденно тугоухий. То ли он не услышал маминого постановления, то ли отец жалел его, оставшегося в одиночной камере своей глухоты? Но у них была тема важная для обоих: Леня приставлял ладонь к уху, отец кричал прямо в эту «тарелку репродуктора». И еще писали письма. Но финт судьбы в том, что эту тему нельзя было кричать и нельзя оставлять никаких письменных следов.

Не имея контактов с внешним миром и имея неказистую внешность, ставши взрослым, Леня остался без своей семьи и без личного счастья, но при хорошей голове стал очень дельным инженером на одном из ведущих заводов. Еще в Колонии поражались тому, что он может любое слово моментально сказать задом наперед.

А отец пошел как на парад. Вот он уже на заводе «Динамо» (беспартийный!) — в конструкторском бюро, создает новый цех. Работает как проклятый, днями и ночами, строит индустрию Страны Советов. А вокруг? Уже нет никого из родных стариков. Дедушка с бабушкой Арманды уплотнились в башне, в полуразрушенном «Шато», где в качестве туалета применялось простое ведро, а тетки называли его вердо: «vers d' eau» — стакан воды по-французски, поминая изысканность прежней жизни. Старики Арманды подарили трудовому народу свои именья и дома в Москве и вскоре умерли оба. Дедушка Марьян Давыдыч Тумповский тихо угасал от голода и холода в шквальные годы. Время разметало семерых теток — пианистку, горбунью, поэтессу, медичку, эсерку Леночку, красавицу, самую младшую — Женичку. Правда, Женичка, голубиная душа, сохранилась в Москве, тихо голодала в коммуналке на Банковском переулке. На свободе остался Лев Эмильевич, отец, гегельянец. Он совершенно стушевался: в новой семье и в новой Стране ему было нехорошо. Леночкиного мужа Гельфгота расстреляли, а она думала — 10 лет без права переписки. Сама она в лагере, дети ее Миша и Наташа сидят или вот-вот сядут. Из колонистов расстрелян Олег — Олегушка, ставший после колонии схимонахом на Кавказе. В скором времени расстреляют и Борю Корди — Борицу, второго монаха, которого после ссылки усыновила мать Олега Марина Станиславовна, бывшая в колонии преподавательницей музыки. Сочинительница детских опер, душа и затейница колонистских праздников, но недалек и ее конец на этапе.

А отец поднимался вверх. Подступило время убийства Кирова. Отец на заводе «Динамо» как раз построил гальванический цех, а в этом гальваническом цеху цианистый калий в раковину лили почем зря (отцовский рассказ). И он побывал тогда на Лубянке, но не по «делу Кирова». Он попал в засаду, забежал на минутку к старушке — проведать: в коммунальной квартире жила Груша — кормилица и нянюшка трех поколений (и моя!).

Когда маленьких в семье уже не было, а Груша состарилась и отправилась к себе в деревню (там было немного сытнее), даже разыскала своего взрослого сына. Но через какое-то время оказалось, что в городской семье пора ухаживать за стареньким дедушкой Тумповским, и Данька привез Грушу из деревни. А дальше она так и осталась в Москве, тем более, что Данька стал отцом, и снова было кого качать.

Так вот эта дряхлая Груша не нужна была Лубянке, как и молочница, слесарь, рассеянный человек, нажавший не на тот звонок, но все сидели трое суток, пока сеть не переполнилась и в ней очутились интересные для органов рыбки.

Лубянка. Отец узнал там непрерывный допрос — десять часов — и душегубку, где голые до пояса мужчины, притиснутые друг к другу, стоя задыхались от жары. Они по очереди ложились подышать из-под дверной щели. Когда его вели с допроса по коридору, соседняя камера была открыта, оттуда вываливались уже мертвые, посиневшие от удушья. Это кубанские казаки, было восстание. К отцу проявлен был особый подход: следователь, взбешенный его отказом давать показания, треснул наганом по стеклу на столе, рассадил его, швырнул наган и выскочил из кабинета, оставив дверь распахнутой. В соседнем кабинете, видно, тоже распахнули дверь и оттуда раздавался мат и «гнида» и «к ногтю». Отец услышал, что там допрашивали его тетку Маргариту Марьяновну. Эту тетку Магу загребли в той же квартире. Она тоже забежала к Груше. Мага не чета мужественным Лиде и Лене, это красивая, избалованная женщина, поэтесса. Конечно, слушать этот розыгрыш для отца было ужасно. Но на провокацию он не поддался, не схватил наган, не выскочил стрелять чекистов. Мага оттуда угодила в ссылку, а отец — чудные дела Твои, Господи, — через неделю оказался за воротами страшного здания, причем в воскресенье, поэтому без брючного ремня и шнурков (кастелянская выходная). Держа штаны двумя руками, он дошел до Солянки, до трамвая и рискнул спросить у гражданина пятиалтынный на билет до дома. Дядька посмотрел на него и дал рубль. Сказал: «Я там был».

Отца выхлопотал завод. Может такое быть? Да, как будто и дирекция, и особенно рабочие гальванического цеха. Там много, что было им сделано для людей, для всяческой безопасности, для защиты от ядовитых испарений. Завод без него, казалось, не мог и дня прожить. Ему бы так и работать, все выше взлетать. Правда и то, что взлетавших стреляли влет. Кто там тогда — Ягода, Ежов, Берия? В треклятую индустриализацию люди стремились околдованные, очарованные — добровольно, как птицы, летели к гибели своей — вслепую стаями. И был на них охотничий сезон. Отец тоже был в числе их, а почему спасся?.. Может быть, сыграла роль фамилия: Инесса Арманд прилежит к имени Ленина и, вместе с тем, лежит спокойно у Кремлевской стены и пересмотру не подлежит. Не помышляя о том, стала она отцовской охранной грамотой — в то время называлось «бронёй», а он, не помышляя о ней, держал готовый узелок с вещами на случай внезапного ареста. Но вот он в 30 лет отделился от стаи, не от ужаса шарахнулся, нет, он повернул в другую сторону и, наконец, стал делать то, что на роду ему было написано.

## II. ДА БУДЕТ МУЖЕСТВЕННЫМ ТВОЙ ПУТЬ

> …Да будет мужественным

> твой путь,

> да будет он прям

> и прост.

> Да будет во мгле

> для тебя гореть

> звездная мишура,

> да будет надежда

> ладони греть

> у твоего костра.

> И. Бродский

> (Эти слова поет А. Дулов.)

Песня других времен, но она про отца.


Он написал свою автобиографию до 1935 года в записных книжках, бисерным почерком и связывал их бечевкой в кирпичик. Почему он перестал писать дальше? Просто не успел за жизнь, или жизнь перестала быть монолитной — как в детстве и юности? Или что-то в принципе, по существу другое, чего не хочется, нельзя никому сказать. Я не знаю этого, но я напишу, что могу. Мое рождение совпало с концом дневников. Случайно?

Начну со своего рождения.

Это, конечно, очень странное время для рождения: в это время отец оставляет завод, за это могут посадить. Перипетии с казенной квартирой: он организует хитроумный обмен в коммуналку. Он незаконно получает второе высшее образование, за 3 года оканчивает заочно геофак ЛГУ и становится географом, но надо же кормить семью, снимать дачу...

Через два года по окончании Университета он написал кандидатскую диссертацию. И вот в это самое время (мамин рассказ): «Папа взял тебя, грудную, и пошел погулять. Сел на пенек и задремал, ты упала у него, съехала в болото, развернулась. Ну, вот от этого поднялась высокая температура. Там был фельдшер, у него не было банок, он поставил тебе кринку. Все втянулось в нее — только ручки-ножки торчат. Это спасло тебя. Мы поехали в Москву, завернули тебя во все одеяла и положили наверх. Ехали-ехали, вдруг тюк запищал. Пассажиры говорят: а мы думали, что это багаж. Я развернула тебя, ты еще дышала. В больнице сказали: воспаление легких — и оставили». «Крупозное двустороннее», — говорила мама, нагнетая в своей манере впечатление. Но тут она захотела не отстать от отца — получать университетское образованье. А кто будет с детьми? «А на что няня Груша!» И первая моя фотография — у няни Груши на руках. Но няня Груша сломала руку, и как раз я заболела скарлатиной. Почему-то отправили в больницу. В двухлетнем возрасте с сентября по апрель провела я в больнице: все детские инфекционные болезни и в добавленье к ним — ангина, дизентерия и снова воспаление легких. Еще и киселем обварили. Я помню этот кисель и эту больницу. Там няньки запрещали детям сидеть на подушках — оставались следы. И были длинные, длинные ночи, когда под потолком на проводе висела тусклая синяя лампочка. Потом снился сон: два ежа, большие как собаки, с тусклыми синими глазами, катят, катят меня по мостовой к сточной яме, где сквозь решетку урчит черная вода. На Сретенке фонари, по ней мимо темного переулка идет мать. За ней отец в кепке. Может быть, он оглянулся, а может быть, и нет.

У брата моего были в детстве и травмы, и болезни, но меньше, чем у меня. Вообще он был «удачным ребенком», как говорила мама.

Когда меня брали домой, тогда меня растили няньки. Помню, как гуляла одна из них со мной на Сретенском бульваре и тараторила с другой нянькой. Досадно, я опять ничего не понимала из их разговора. Одно знакомое слово — гриб! Няньки, конечно, говорили «грипп». Они сменяли одна другую. Мать — отцу: «Ты угождаешь этой бабе!» (это было тогда уже понятно), и нянька исчезала.

Мама о няньках свидетельствовала так: «У нас началась катавасия или «кувыркология», как выражался Данин отец, с домработницами. Мы их сменяли, или они сами уходили, к нашему удовольствию, за зиму 7 раз. Так, одна из них обворовала нас сильно с помощью соседей, так что нам буквально нечего было сменить из одежды, другая просто неизвестно куда исчезала на много часов, третья приводила к нам пьяных молодцов, конечно в наше отсутствие, четвертая в часы назначенного гулянья с ребенком поднималась к верхним соседям и многие часы дулась в карты с кем-то, а девочку сажала где-то, а уверяла, что все время гуляет, или ходила с ребенком в кино. Мы же не скоро все это начали узнавать, когда сама дочка рассказала это нам на своем детском языке.

Но самая страшная нянька была последняя. Я шла по Сретенке, тогда по этой улице ходили трамваи и рельсы были на 15–20 см над землей[1], движенье по узкой улице было большое. Издали я увидела красный комочек на рельсах, это оказался маленький ребенок, на четвереньках перелезающий через трамвайные рельсы. Я бросилась к нему, хотя была далеко. И вдруг меня как будто что-то ударило — это Аленушка — я на секунду зажмурилась и окаменела. Трамваи и автомобили только и мелькали в обе стороны. Я закричала, замахала руками, хотя это конечно было бесполезно. Подбежав, я схватила девочку и побежала к тротуару. Она осталась цела. Благодаря тому, что трамваи тогда были довольно тихоходные. Ближайшие вагоны в обе стороны остановились, сначала один, когда она перелезала через его рельсы, а потом другой встречный. Я прижимала Аленушку и вся дрожала. Тут мне пришла в голову мысль, а няня-то где? Оглянулась назад и вижу — она идет на порядочном расстоянии, ее с обеих сторон подхватили два парня под руки и все весело хохочут, не замечая, где Аленушка. Мы тут же распрощались с этой девицей. Стали хлопотать об яслях».

Всю остальную действительность наша мама расцвечивала так же ярко в своих рассказах о былом, художественный вымысел легко одерживал победу над серой правдой. Кто б возразил тогда?

На 7 ноября и 1 мая люди ходили на демонстрации — по спискам, в обязательном порядке (на 1 мая даже с энтузиазмом — хорошая погода). Детей сажали на плечи. На Манежной площади толклись часа 3–4, пели революционные песни: «Воз пряник в рот людской» — там формировали колонны, благо место тогда было на Манежной просторное. На Красную всходили стройными рядами — правофланговые, левофланговые, несли транспаранты, знамена и кричали «ура». Если видели т. Сталина на мавзолее Ленина (увидеть и умереть!), то голоса срывались от восторга. Но все-таки не умирали, жизнь продолжалась.

Мои родители меняли комнаты в коммуналках. Сколько раз переезжали, 5 или 7? Я помню — высовываюсь в коридор — там крик и драка, снаружи прихлопывают дверь, а я все хочу высунуть нос. Наконец родители меняются в отдельную квартиру. Полуподвал на дне двора. Сыро. В уборной на сочащейся стене вырастают пластинчатые грибы. Комната 9 м2. Как в нее втащили рояль? Рыжий рояль, на котором играет мама — первые 6 тактов Турецкого марша, откуда он взялся? Его таскали с квартиры на квартиру, на нем и под ним проходило наше детство, и разные события произошли только потому, что он был. Например: брат стоял около рояля ростом чуть выше его крышки, я лежала на крышке животом. Между нами тарелка с виноградом, которую мы тянули каждый к себе. В этой борьбе тарелка влетела в рот брату и отколола половину первого коренного зубка. Брату было 7, мне 3. Семейная легенда гласит, что дело не в рояле, а в моем с детства зловредном характере.

Еще помню: сидя на рояле, я ела булку с кремом, вернее готовилась есть чудо-булку, которую купили в автомат-закусочной на углу площади Дзержинского и Малого Черкасского переулка. Эта булка выезжала сама, без продавца! Но на улице ее съесть не дали, а дома посадили на рояль — ешь. Я хотела уже есть и посмотрела вниз, а внизу стоит Бобка смотрит на меня. Этого Боба, ездовую лайку, мама притащила с Кольского полуострова, куда она ездила со студентами, поступивши на Биофак. Богатая мысль: лохматый черный шерстяной клубок, красавец с белой манишкой, вожак упряжки, отныне будет жить в городском полуподвале, в вегетарианской семье. И вот я посмотрела вниз и от Бобиного взгляда выронила булку. Боб лязгнул зубами, один раз, сглотнул, и булки не стало. Но потом было так, что мы уехали на Черное море, а отец остался, и он выгуливал Бобку и собирал для него кости по знакомым. Но началась война. Перед тем как сесть на велосипед в день всенародного драпа из Москвы, отец ездил по всему Подмосковью, искал, кому можно поручить Боба, нашел сторожа, дал денег. Вернувшись из эвакуации, отец поехал туда, где оставил пса, но там уже не было ни Боба, ни сторожа, ни поселка.

Мама приносила, приводила животных еще и раньше, в коммуналки. На шкафу жил дворовый голубь. Потом удалось ему поймать голубку, чтобы они поженились. Они побелили этот шкаф и вокруг шкафа загадили все. Потом голуби куда-то делись. Бывали разные животные в разное время — зайчонок, кролик, щегол. Щегол влетел в кастрюлю с киселем. Его вынули, но он облысел. До весны его держали, потом выпустили на волю. На зайчонка-листопадничка кто-то наступил в тесноте. Он кричал как ребенок. Чтоб я не плакала, на Птичьем рынке купили кролика, выдали мне за зайца. Еще из Брэма читали, что заяц он — заяц! Этот был затейник: обстригал подолы у пальто и плащей и уделал горохом и запрудил всю квартиру. Он ел за столом, любил сладкое, особенно сладкое вино. Веселил нас целую зиму: кувыркался, подпивши, через голову. Его, жирного и ручного, тоже человечно выпустили по весне. Не как-нибудь, отвезли в Верхне-Клязьминский заповедник. Я еще ездила туда, надеялась докричаться, увидеться с ним, приставала к объездчику. Он же, кролик мой, думаю, в первый тот день встретился с лисой или волком.

Но это было попозже. На первых порах после нянек меня отдали в детский сад. Он был в зданиях старого Университета на Моховой. Мы гуляли на горке, где Михаил Ломоносов. Там, разбежавшись по асфальтовой дорожке, я ударилась об чугунные ворота лбом. Помню, я все вдыхала, вдыхала воздух, чтоб закричать, но подумала, вот еще чуть-чуть и я задохнусь, умру — пора начинать. И закричала и спаслась. В тот же момент хлынула кровь и залила лицо. Отец работал в Институте географии в Замоскворечье, но он оказался тут и понесся со мной накладывать швы. Потом возил на перевязки, потом снимать швы — держал за ноги и за руки. Из больницы вел по бульвару и остановил меня перед вывеской. Как я мучилась! Но прочла по складам: «Мо-роже-ное». И тогда купил мне. Мне было около 4-х лет.

Отец написал и издал три научно-популярные книжки: «Грозные силы» — про землетрясения, лавины, смерчи, вулканы — для детей и для подростков, «Как измерили Землю» — про историю геодезии, «Как открывали Земной шар» — переводную с английского, героические истории путешественников и мореплавателей. Они вызывали у нас, детей, когда мы подросли, гордость причастности. И чувство панибратства с Аусвейтом — американским автором красивой книжки с парусным корабликом на переплете — и жалость к Магеллану и Куку, которых съели, и особенное горе и сочувствие испытывали мы к Роберту Скотту, который опоздал на Южный полюс, и вся экспедиция замерзла на обратном пути, а нахал Руал Амундсен поставил норвежский флаг перед носом у них и стал знаменит.

Но это было позже, а когда отцовские книжки издавал Детгиз — Детское государственное издательство — я была в том возрасте, что представляла его с бородой — Дед Гиз. Отец стал членом Союза писателей.

А в это время его ученого штурма дети, не теряя времени, постигали простую жизнь. В детском саду было поголовное увлечение рисовать человечков, которые в одну сторону выпускали струю, а в другую — колбаски: «плохие картинки». Неосмотрительно принесла я рисунок домой. Могла бы сообразить, все-таки 4 года. Мама сделала скандал воспитательницам детского сада. Но от пресной жизни начнешь интересоваться разным. И тем, что кончик у еврейского мальчика устроен не так, как у других мальчиков. Всей средней группой мы изучали и сравнивали. Так вот же! В чулан поволокли только меня. Развращенность моя была слишком известна.

В детсадовском дворике, выбитом детскими ножками до вогнутости земли, царствовала скука, томительность замкнутого пространства и разомкнутость часов зимнего прогулочного времени. Играли, правда, в войну (шла Финская кампания). Самой войне негде развернуться на пятачке, но были раненые, которых надо было тащить за шиворот на скамейку (а он орет, что он не ранен). Сваленного на скамейку поворачивали вокруг продольной оси, разрезали туловище пополам воображаемыми ножницами и потом зашивали. Дальше он был здоров и можно тащить следующего. Но без разнообразия в конце концов надоедало и бойцам и санитаркам. И тоска смертная, как в нескончаемые больничные ночи с тусклой синей лампочкой, сдавливала сумерками сердце. А воспиталка под фонарем все постукивала ботиками ножку об ножку, прятала руки — рукав в рукав, все поднимала плечи в своей горжетке, но не двигалась с ненавистной площадки.

В прогулочный дворик вдавались какие-то постройки бывшей надобности. До них не доставал единственный фонарь своим хилым кружком на утоптанном снегу. Там в темноте шныряли вольные мальчишки, перемахнувши несущественный забор, символически разделявший волю с неволей, они приглашали шёпотом в тень и там, спустивши штаны и прислонив меня к стене, прижимались чем-то холодным к моему теплому. И что? Ну, обещал дружить и «защищать». (от кого?). Мне было четыре-пятый, «насильнику», может быть, на год-два больше. Откуда такое пришло в голову, ведь телевизора еще не было?

Однако ж ясно, что ни у кого не спросишь, только брату рассказать. Он, ученик 1-го класса, с видом знатока: «Я так и думал». Узнала бы об этом наша мама со своими «неприличностями»!

А брат мой, который пошел в школу, приносил оттуда свежие новости, о-го-го какие! На интересную тему и делился со мной. Однако он не был обнаружен и сохранил репутацию хорошего мальчика на всю жизнь.

Взрослые говорили про «буржуазную отрыжку» — нянчиться родителям с детьми. Государственное воспитание, социалистическое, и надо только так.

Детский сад впервые собрался выехать на море. Наконец детей выпустили на пляж — полутораминутное купание. О, море, о! Вода играет, набегает, в полосе прибоя мы стоим на четвереньках, и маленькая волна легонько шлепает по попкам! Непроизвольный вопль счастья исторгается из общей груди! А-а-а! И тут началась война. Люди, люди на вокзальной площади, надо ждать, ждать, хочется пить, пить и писать. Какой-то затоптанный в пыль букет. У красного георгина осталось только пол-лица, но в глубине его алого бархата играют золотые искорки.

Военные события были так стремительны, что детский сад везли в Москву в обход, через Сталинград. Отец в это время оставался в Москве один. Он записался в ополчение. Это мой отец, который в молодости за отказ от военной службы отсидел в Матросской Тишине! Москву уже бомбили. Эвакуировали женщин и детей. Нас с мамой, братом и еще сотню или две такого же народа погрузили в трюм баржи. Мама говорила, что нефтеналивной, но я думаю, что это был сухогруз на Москва-реке. Тут начался налет, баржа осталась на приколе. В темноте и тесноте орали дети, от ужаса обезумели женщины, кричали — уйми своего ребенка, немец услышит. кричали, что во вторую баржу попала бомба. Чего только не кричали. Высоко в квадратном окошке было видно пламя.

Недели две мы сплавлялись по Москва-реке и Оке. Выбрались на плоскую крышу баржи. Пекло солнышко, и было очень интересно. Говорили, гуляет какая-то дизентерия, но нас это не огорчало. Мы высадились на лесистый берег и, после некоторых перипетий, нашли тихую заводь и плавно осели на дно этого сонного края на краю войны. В деревне Лакаш лежали по обочинам пьяные свиньи: они налакались картофельной барды со спиртзавода. Школьники, счастливо снятые с уроков, копали картошку, и мы с братом само собой там. Прямо на поле пекли «сладкие картохи», вокруг костерка на мягком черноземе размазывали сажу. Стоял золотистый август-сентябрь. Мы поселились в избушке, из которой каким-то ветром унесло хозяев, каких-то «кулаков». Черная, убогая, палисадник в бурьяне, но внутри сохранились чугуны, ухваты, русская печь царила, и мы спали на ней. Мама наша устроилась в школу и смеялась над неотесанными учениками и диалектом. Изображала. Несколько уроков она успела дать. Кроме того, она проявила практичность: хаживала по деревне, покупала гуся и порося. Мы с братом легко отказались от вегетарианства, привитого нам как нравственный принцип. Это отец принял его в свои 16 лет — самостоятельно или под влиянием своей мамы.

Меня взяли с собой, когда покупали куренка. В загончике у хозяина белых кур было — не видно земли — и все одинаковые. «Выбирай, — сказала мать, — какая тебе нравится?» Я высмотрела хромого недомерка — единственного! Меня начали ругать и хозяин и мама. Как я голосила, что его не взяли, — с детства было к убогим пристрастье. Так жили-поживали, и однажды ночью стук в дверь. Мама истошным голосом — Кто там? — Папа. — Какой папа? — не узнала.

Его не приняли в ополчение. Его взял Генеральный штаб. Причина: диссертация на тему «Румыния» и знание румынского языка. Румыния воевала на стороне Германии. СССР собирался в ближайшее время воевать на территории Германии, Румынии и пр. Отец оказался ценным кадром. Но в середине октября Генеральный штаб и отцовский генерал драпанули из Москвы. На последний звонок отца был крепкий ответ: «Ты. Арманд, я любовницу не могу взять, в Москве бросаю.» Отец остался: дежурил на крыше, гасил зажигалки, жег карты во дворе Института географии. Приказ! Было распоряжение — сдать «Большой советский атлас мира». Отец только недавно купил — роскошное издание. Не сдал, спрятал. 16 октября — великий исход из Москвы по шоссе Энтузиастов, по тому самому тракту, по которому «энтузиасты» в кандалах шли в Сибирь. Сейчас шли люди с детьми на руках, тащили стариков в детских колясках, скарб в узлах и чемоданах, лежали обессиленные на обочинах. Какой-то шальной танк драпал на восток и по пути переехал ноги двум беженцам. Драпал и отец на дамском велосипеде (от французской бабушки остался) с рюкзаком за спиной (как дом). А в рюкзаке! Кроме всего прочего — географический атлас, не тот «Большой советский.», а географический атлас для 5–6 классов. Такого другого человека не было, чтобы он такое тащил в эвакуацию. И в какую-то ночь он разыскал нас в деревне Папушево. Были сборы недолги. Мама палила гуся на ухвате в русской печи, жир капал и трещал. Взяли с собой мешок картошки. И вот мы в отдельной каюте пассажирского парохода, на мягких сиденьях, едим гуся, очень нравится! Наутро, проснувшись, увидели, что пароход стоит, а вокруг белолед, и крепкий. Команды нет, да и к чему она? Отец таскал наши вещи на берег. Помог женщине с ребенком. «Ты угождаешь этой бабе!» — кричала мама. В деревне наняли лошадей и сани, нагрузили наши вещи горой, меня посадили сверху. Где-то сани перевернулись (не по дороге ехали), я оказалась внизу под санями. Этого я не помню, по рассказам. Потом ехали на поездах. Сколько было пересадок, столько раз безумная толпа ломилась и нас как-то закидывал отец в вагон, грузил вещи (и велосипед же тащили с собой!), а сам ехал в тамбуре. Стояла знаменитая зима 41-го. На пересадках в вокзалах и вокзальчиках, превратившихся в тифозные бараки, лежали на полу люди живые и неживые. Тем воздухом нельзя было дышать. На улице нельзя было вздохнуть — мороз колол. Снова в вокзал: там, помню, мальчик на полу стонал: «Мне неловко». Наконец Казань. В Казани отец упал в обморок — от усталости, от голода? А мы с братом шли впереди взрослых и говорили между собой: «Вот теперь понятно, почему мама с папой любят путешествовать». Оглянулись — отец лежит на снегу.

В Казани был самый большой геолог — академик Ферсман, круглый, как глобус, и такая же жена его Катиш. Откуда-то он знал отца, хотя отец был не из его института.

По пути у нас украли рюкзак со всеми документами, и это в войну была смертельная опасность. Ферсман простил отсутствие документов, распорядился о назначении отца, о выдаче пайка и устройстве семьи в спортивном зале, где на обширном полу разместился весь Институт геологии с женами и детками. Академик позаботился, чтоб нам выдали талончики в столовую, там раз в сутки геологи и члены семей получали чечевичную похлебку (как я люблю чечевицу с тех самых пор!). Младший научный сотрудник Арманд за эту чечевичную похлебку должен был взять на себя подготовку Уральской линии обороны, вроде линии Маннергейма. Это был приказ товарища Сталина, который предполагал отступать — катиться до Урала. Гениальная мысль в том, чтобы в знаменитые уральские пещеры спустить военные заводы, за хребтом скрыть доты и дзоты. Наша мама рассказывала, как бы сама видела, что Сталин красным карандашом провел по карте с севера на юг и сказал: «Дальше ни шагу».

Итак, начальником отряда был назначен некто Гаврилов, но он ни в одну из пещер шагу не сделал. Младший научный сотрудник Арманд в одиночку зимой 41 года занялся военной спелеологией, имея много шансов нарваться на логово волков или дезертиров и еще на всякое, что случается в пещерах. И было много случаев, в которых он не должен был выжить, но он выжил. От него даже получались какие-то вести, и мама наша ругательски ругала и кляла Гаврилова, и мы с братом представляли: страшная Гаврила папу утащила — волосатого с руками до полу, волокущего папу. Но отец выполнил задание и в промежутках пару раз навещал семью в Ильменском заповеднике, где мы прожили два военных года, кормясь отцовским пайком, а потом уже и своим огородом, курами — козами. Что он ел в своих экспедициях — неизвестно.

Мы-то жили неплохо, даже здорово. Хотя сначала в лыжном бараке были щели. Так что мы с братом, лежа на стеллажах, смотрели на природу, на торжественный сосновый бор в зимнем уборе. И был страшный дым из печки, так что дышать можно было через ту же щель морозным воздухом — 45°, но, наверно, это нас не огорчало, не отменяло восторга перед Божьим миром, который сиял вокруг первозданно. Отец ощущался присутствующим, хотя выбирался редко, но держал свою линию обороны. За этой линией находились мы: семья, бабушка Лена (отцовская тетка) — в лагере, где-то на Полярном Урале, и Леня Шрейдер в Зауралье или даже в Новосибирске, куда он эвакуировал свой завод. Нам шел отцовский паек; бабушке Лене по силе возможности посылочки (там был голод); Лене треугольнички писем, «проверенных военной цензурой» — штамп. Они чудом находили адресата, но в них нельзя было проболтаться о заданиях и целях.

Отец: «Леня, теперь я пишу тебе наугад, т. к. твое письмо добиралось до меня 4 месяца. Я, как и ты, эвакуировался из Москвы 16 октября на велосипеде. Весь мой институт шел пешком. Я заезжал за семьей в Окский заповедник (ок. Касимова). Оттуда выбирались с большими лишениями на пароходе, грузовике, подводах, на 7 поездах и пешком. Ехали с детьми по несколько дней на тамбурах, в мороз. В Свердловске я встретил академика Ферсмана, который предложил остаться работать у него. И вот уже полгода брожу по Уралу от Ивделя (к северу от Надеждинска) до Бер-Чогура (Актюбинская обл.) и от Челябинска до Уфы. Зимой прошел около 500 км на лыжах по степям, горам, в бураны и 40-ка градусные морозы. Работаю всегда один, часто под землей, в пещерах и рудниках. Задания физико- и экономико-географические и геологические. Работа очень тяжелая, напряженная, но мне как раз по душе. Я никогда еще не был так доволен своей работой.

У меня броня до 31.12, но думаю, что разбронируют. Пиши, пока адрес есть. Даня».

Ивдель — вот так штука! Это что же он к Леночке в лагерь добрался? И видел ее? А нам ничего не говорил…

Зато про пещеры мы знали много чего. Дырку в снегу ему показали местные. Он обвязался веревкой и шагнул. И летел — колодец метров 10. Но не расшибся и фонарь «летучую мышь» зажег. Потом он обследовал ходы-переходы. Правило есть: идти всегда с поворотом в одну сторону, например влево-влево-влево: не заблудишься. Вышел в залу с колоннами, там сталактиты, сталагмиты… Оттуда расходились ходы в разные стороны. Надо все обследовать. Снял рюкзак, полушубок снял — поберег — и пошел по левому. Ход все ниже, уже — пополз по-пластунски, фонарь — боком — погас. И вот конец, тупик, протянул руку вперед — шерсть! Волк! Ждал, но не слышно дыханья, жизни. Мертвый? Схватил рукой, рванул. да это же мой полушубок! Ход оказался круговой, вышел в зал, но не сразу — сам завалил рюкзаком да полушубком неприметную дырку.

А еще раз пробирался по ходу тоже ползком, рюкзак подтягивал привязанный к ноге. Видно, рассчитывал выходить другим путем. И тоже было очень тесно и — не может быть! История повторилась?! — шкуру нащупала рука. Рванул отчаянно. И повернулась волчья пасть окровавленная... оскал... остекленелые глаза. Мертвый. Он капкан притащил с собой и сдох здесь. Отец отбросил его и решил двигаться задним ходом. Но рюкзак заклинило!..

Но это ж наш отец: вот он жив!

Пришел он как-то ночью, когда мы спали. Проснувшись рано утром на лыжных нарах, я увидела, что приехал отец и спит, а вещи его — сапоги, ушанка, полушубок — новые, вот лежат. Это так сильно меня впечатлило и так пахло овчиной. Я примерила все, но оно велико, а вот шапка, до чего хороша, с серой мерлушкой. Оделась я в свои пальтушки — рукава по локоть — и нахлобучила ушанку. Тихонько в дверь и прошлась вдоль барака, но никто не увидел меня, все спали. Стоял здоровый мороз уже второй половины знаменитой зимы, все сверкало, но это было не диво, а вот то, что я в такой шапке! За отсутствием зрителей я зашла туда, куда мне ходить не дозволялось. Общественное место и там целый ряд круглых отверстий. Глянула в одно очко и ушанка полетела вниз. Я разрывалась от крика. Я знала, что для отца это смертельно. Проснулись люди, свои и чужие, прибежали, подумали, что это я туда улетела. Потом доставали багром шапку. Выстирали ее, высушили — она села и на голову отцу уже не лезла. Сапоги тоже были ему малы — выдал Гаврилов на размер меньше.

Отец мог пробыть два дня. Он был день, но лучше бы не было этого дня. Разыгрывалась ужасная сцена. Мы с братом подобру-поздорову убрались на печку и оттуда, как зверьки, смотрели. Мать грызла, унижала, ела поедом отца. Он упрашивал, уговаривал. Все происходило так, как будто у них нет детей, просто в природе нет. И это шло час за часом, этому не было конца. В один миг он рванулся вперед, она упала на пол. Успел ли он ее толкнуть или она успела раньше упасть? И тем остановить его? Я не поняла. Она лежала на боку, закрыв глаза, он схватил одежду и выскочил из дома. Потом она встала. Где был он? Наверно, ходил где-то по морозу. Деться было некуда. Через мучительное время, а может быть, на следующий день он вошел, что-то съел, как зверь, как волк, и ушел совсем, надолго. Они оставили нам с братом эту историю, этот детский ужас на всю остальную и взрослую жизнь. Чего хотела она тогда от него, что он мог сделать? Конечно, ей было трудно. Конечно, были испытания: надо было валить лес. Это не женское дело. (Наверно, с кем-то?) Но она справлялась. Русская печка наша топилась, и было тепло, и стало много тараканов. Она ходила через перевал в Миасс менять какие-то вещи на замороженное молоко — белые ледышки в форме миски. Потом купили козу сивую напополам с соседями; у них была двухлетняя девочка чудесной красоты, как в сказке. По очереди надо было возить сено из города, опять же через перевал на детских санках. Ну и та соседка привезла рыхло набитый мешок с сеном, а надо было набивать туго. Коза отошла нам, а дитя осталось без молока. Потом мама прикупила вторую козу, черную, хотя первая была очень дойная. Со второй, Катей, наша Маня дралась и как-то в темноте рогом проткнула маме ладонь. Надо сказать, что ни у кого из эвакуированных не было ни коз, ни кур, но все равно соседи считались богатыми и жили с «конфоркой». Когда козы задумывали козлиться (котиться?), они поселялись к нам в тепло. Мы смотрели не дыша, как из-под хвоста у Мани появлялись два парных копытца. Маня орет, сучит ногами, но дело свое знает. Из нее рыбкой выскакивает один, другой, третий — мокрые. Мы сразу их присваиваем и даем имена. Вроде все, но с опозданием является и четвертый. Дышит — не дышит? Завернутого в одеяло его сажают в теплую печь, и. очухивается, и получается потом маленькая шоколадная козочка Муха. Быт наш был духовит. Наверно. Этого мы не замечали, и не запомнилось. Атмосфера, отравленная сценами между взрослыми, так и не забылась, не избылась.

Через год отца отозвали в Москву: Генеральный штаб вернулся, или родной Институт географии? Он с присущим ему педантизмом писал подробнейшие письма маме, нам с братом сочинял стишки про наших коз. Уже было целое стадо. Козлята жили с нами вместе, так нам хотелось, и иначе не могло быть. Они прыгали по нарам, сыпали горох и оставляли лужи. Мы не голодали при двух-то козах, огороде, хотя есть хотелось. Сидя летом где-нибудь на берегу Ильменского озера, стайка ребят била комаров и вела беседу: «Ты для комара, как сахара гора». — «А если бы перед тобой была сахара гора, ты бы сначала в карман набил или наелся?»

От этих ли комаров или еще от какой беды в определенный час валил меня приступ малярии в жар и озноб. На ощупь я находила бутылку с водой и каждую минуту прихлебывала пылающим ртом и в бреду просила морковку. Кто-то из соседей услышал и принес морковочку с мизинчик, прошлогоднего урожая. Брат тоже залихорадил. Он ходил в школу, хоть и нечасто, через озеро по льду зимой, вокруг озера весной и осенью и, когда приступ захватывал его в пути, он лежал на земле несколько часов, пока не отпускало. Хорошо мы жили? Хорошо! Кто капитаном Джеймсом Куком, кто Беллинсгаузеном и Лазаревым.

Когда мама уходила зимой на дрова, летом на огород, она говорила: «Алеша подметет пол, Аленушка вымоет посуду». Он подметал, потом отправлялся в свои экспедиции. Он был исследователем, натуралистом. Я отправлялась в свои (он меня не брал с собой: ему 10–11, мне 6–7). Я тоже исследователь и землепроходец. Если я даже успевала вернуться раньше мамы, то гора грязной посуды приводила меня в ужас. От мысли, что я все равно не успею, от безнадежности, я ложилась и зажмуривалась: сейчас придет. Могла лежать долго. Когда же она приходила, то расправа не миновала меня: и всякие слова и за волосы. А на следующий день опять манил меня белым крылом болотный белокрыльник — ядовитый цветок. И на дальнем каменистом мысу белая мелкая гвоздика. В ее еле уловимом немыслимом аромате, лежа на камнях, глазами и всем остальным в ее махровом инее.

Ну и мама наша без отца обратила свой взор на нас и водила ребячью компанию в поход на озеро Тургояк, а дома разучивала с нами Лявониху — белорусский танец — вспомнила, как танцевали они его в своей школе-колонии.

Отец присылал продуктовые посылки — свой паек. А мы и не знали, что он по талончику ел раз в день в столовой и приглашал поделить с ним эту тощую кормежку свою тетку, единственную родственницу, которая миновала тюрьму и лагерь, но не имела, кажется, даже иждивенческой карточки, наивную, старорежимную, милую, прекрасную Евгению Эмильевну, Женичку, которая умерла бы с голоду, если бы отец еще задержался на Урале. Когда в столовой кто-то из ученых ел, например, неведомо откуда взявшееся в такое время сало и отрезал корочки, отец, сидя напротив, читал за едой газету и, прикрывши листом обрезки, подбирал их. Отдавал ли их Женичке, или отступал от вегетарианства и ел сам? Картошки сколько-то у него было. Он сосчитал и разложил по две: две самых маленьких, две чуть побольше — и т. д. по числу дней до лета. Мы прибыли в Москву в товарном вагоне на мешках собственной картошки. После лебеды и корня лопуха, которыми отец перебивался летом, на своей картошке его вдруг разнесло: на месяц или на два и он из дистрофика превратился в неузнаваемого кого-то.

Что он за человек? Стремительный, как мальчик, он хлопочет для сотрудников Института участки земли в заброшенном Ботаническом саду. Все разводят там огороды, и среди репы вдруг расцветает чудный цветок. Эти интеллигентские убогие грядки выручают сотрудников. Он же для них и главный агроном — сам пахал с 15-ти лет. Если же отделы переезжают, он двигает шкафы — он один грузчик в Институте, хотя там молодых мужчин сколько хочешь. Когда он сидит за рабочим столом? Наверно сидит, раз выступил против академика, самого директора Института, против его «Баланса тепла и влаги». Старик полагал себя единственным теоретиком в этом пространстве, но отец, подкованный математикой и физикой, его сокрушил. Академик пожалел, наверно, что принял отца в Институт, но все-таки не уволил. Потом был рад, конечно, потому что отец извлек из его сочинений некоторые светлые мысли, чтобы они не пропали для науки. Он рассказывал нам дома вдохновенно про этот «баланс», так что мы были специалистами и знатоками. И сомнений не было, кем мы будем, когда вырастем.

Часто мы оставались с отцом вдвоем, тогда он брал меня на ночные дежурства в Институт. Еще шла война, и считалось, что Институт надо охранять от диверсантов. Он укладывал меня в директорском кабинете на выпуклый, скользкий дерматиновый диван, а сам спал — не спал — не знаю. А раз в неделю возил меня в Институт по вечерам. Каждую субботу институтский фотограф, старорежимный Захар Захарыч, устраивал для молодежи балы: танцевали, разыгрывали шарады, смотрели волшебный фонарь. Сам Захар Захарыч, развеваясь вдохновенными сединами, вальсировал, держа даму на старинном расстояньи. И я танцевала и с молодыми кавалерами, и с Захар Захарычем. Он необыкновенно изгибался, чтобы соответствовать мне по росту — мне девять — и кружил в вихре вальса. Все баловали меня, а Захар Захарыч особенно. Он всегда дарил великолепные фотографии на паспарту в хорошеньких буклетиках с кнопочками из золотой бумаги. Он снимал (еще на стекло!) всю дореволюционную Россию, он прошел ее пешком с фотоаппаратом, гармонью выдвигающим объектив, с треногой и пудом стеклянных пластинок в рюкзаке. Он снимал даже бурлаков на Волге, таких, как у Репина, но женщин! — бурлачек! Ещё «Огонёк» помещал на обложке.

Как жаждала я, как страждала и ждала каждую субботу! А на какой-то елке даже выступала сольно и получила от Захар Захарыча грамоту, и в этой грамотке было написано: «Местный Комитет Института Географии Академии Наук СССР благодарит Вас, дорогая Аленушка, за прелестно проведенную Вами инсценировку, сопровождавшуюся изящными танцами. Председатель месткома — подпись, Руководитель культмассовой работы — подпись, Председатель елочной комиссии — Захар Захарыч Виноградов».

Ах, как кружится голова, как голова кружится! После субботних вечеров и праздников мы ехали с отцом в полуночном метро, я садилась на ступеньки эскалатора, ноги не держали. Отец разрешал.

Вероятно, в Институте географии были приличные люди в парткоме и в дирекции, которые настоятельно посоветовали Захар Захарычу прекратить субботние сборища. Старик прекратил и сник, и не показывался из подвальчика своей фотолаборатории. Но зато сохранился живым.

К Захар Захарычу впоследствии захаживала. Уже была студенткой, когда заимела первый фотоаппарат, и он меня поучал тонкостям и нежностям своего искусства. Про его конец никто ничего не помнит. Его наследство — ящики с тысячами негативов, драгоценных стекол, неповторимых, вынесли во двор; тесно было в Институте.

На взрослых институтских вечеринках сотрудники устраивали стол со снедью и разноцветными бутылками. Когда все было съедено и выпито, вставали из-за стола и выходили куда-то проветриться и курить. Тогда я вылизывала рюмочки со сладким красным и оранжевым на дне. Отец, если заставал меня за этим делом, смеялся надо мной, издевался и спрашивал таблицу умножения.

Мама наша устроилась в то лето в экспедицию, которая должна была изучать леса грецкого ореха на южных склонах Тянь-Шаня. Конечно, все это было ради помощи фронту: сами орехи, ореховое масло — целебность, калорийность! Ореховый экстракт — витаминозность! Шутили: отправились академики по орехи! Действительно, привезли орехов, и много. У нас дома они водились целую зиму. И разговоров дома, разговоров — академик Лупинович везет целыми вагонами, торгует, а Летунов — мешками.

А фронту кто пошлет орехи?

Отец писал матери письма аккуратнейшим образом, пока она с братом была в Средней Азии, а сам он работал в Институте и возился со мной.

4 ноября 1944 г. Москва

«…Я пишу, сидя в зале Аленушкиной школы на празднике II классов. Благодаря изумительно скверной организации времени много. Вообще непохоже, что когда-либо что-нибудь начнется. Ребята уже полчаса стоят в строю, сердитая учительница музыки на них кричит, другие о чем-то торгуются. К своему смущению, я оказался единственным гостем.

Дочкина студия основательно меня доняла. Дома нельзя было заниматься, а главное, мы стали с ней ссориться, т. к. она совсем бросила без меня обедать. Девочек раньше 5 ч. метлой не выгонишь. Головенка так забита праздником, что в школе она забывает съесть завтрак.

Но праздник прошел отлично. Номера наши были гвоздем вечера. Танцы стрекоз и пирамиды. Зрители влезали на стулья, и самые свирепые мины из арсенала директорши не могли их успокоить. Остальные номера были бледными, почти исключительно декламация на военные темы.

Меня без конца благодарили Елизавета Александровна и учительница пения, очевидно принимая за режиссера. Я с трудом убедил их, что моя роль ограничивалась стрекозиными крылышками и передвижением рояля. А после выступления дочка наша ухитрилась уронить туфлю под сцену, и я весь извалялся в пыли, ее достававши.»

5 ноября 1944 г. Москва

«…Вечером в Институте был банкет, но сначала скучные доклады. Потом пытались танцевать, но оказалось, что никто не умеет. Тогда пошли ужинать. Наши хозяйки проявили чудеса. На самую скромную складчину наготовили, даже пирогов напекли на 150 человек. Настоек и всякого питья было вдоволь. Аленушка, конечно, присутствовала и была в полном восторге. После угощенья снова принялись танцевать. Тут оказалось, что все умеют. Наш медвежонок в вязаной кофточке из бурой козы и лыжных штанах пользовался большим успехом, ее все время приглашали на вальс. Первый она танцевала с профессором Лавровым, второй с докторантом Ожевским. Лавров, сильно на взводе, обращался с ней как с настоящей дамой и всех очень смешил. Пробовали и меня учить, но с обычным результатом. Потом изображали разные комические сценки, пели хором и соло. В 10.30я с трудом утащил Аленушку в свою комнату и уложил на олюнинском столе. Ин-т здорово натоплен, а одеяло я забросил с утра».

Шел последний год войны. Москвичи пустились огородничать. Первый-то сезон они примеривались, прицеливались, хотя участки были выделены в Ботаническом саду: культурная земля. Второй сезон отец хлопотал, но желающих, вернувшихся из эвакуации, набралось много, дали целину в Удельной. Ученые не умели копать лопатой, не знали, что такое сорняк, они поворачивали дернину травой вниз, корнями вверх и ждали, что овощ вырастет. Сколько вложил отец в этот убогий заболоченный луг, чтобы поделить, нарезать участки, подойти к каждому, показать, как держать лопату и т. д.! То, что там вырос у них урожай, — это чудо. А потом уборка, а потом добыванье вагона, а потом погрузка только в ноябре. Картошка замерзла. Но отцовский колхоз кормил-таки Институт целую зиму!

6 ноября 1944 г.

«…Пишу, сидя на Рязанской товарной, пока Котельников разыскивает наши вагоны с картошкой.

…Сейчас 5 ч вечера только приехал с товарной. Грузили как черти и все выгрузили. Картошка была оч. хорошая, но в дороге часть померзла. Еду в овощехранилище перебирать свою гниль.

Девочкам запретил приходить 10 дней, за то что Аленушка вчера привела их, несмотря на мое запрещенье.

У Леночки все по-старому, у Тани и Володи все по-новому. Они, наконец, встретились на фронте и поженились…»

## III. НА БАРЖЕ НОМЕР ДЕВЯТЫЙ

> На барже номер девятый

> Умпаарара

> Мы служили с Ванькой-братом

> Умпаарара

> Весело было нам

> Умпаарарам

> Все делили пополам

> Умпаарарам

> Песня неизвестного происхождения

В те времена на удивленье много пели хором, хоть и нестройно.


Нам с братом видно, что отец умнее всех, быстрее всех и впереди всех. Но взгляд его как будто назад. Отец старомодно любил стариков. И старые облезлые особнячки на Якиманке любил, говорил, что они очень хороши. У него был вкус к старой жизни, старым людям и просто художественный вкус. Водил нас с братом в Третьяковку и в Музей восточных культур (очень утомительно); стояли в очередях на разные выставки. Показывал мне как-то церковь в Филях (специально привел, значит, знал ее!). Ну до того была она облуплена, уж так убога, что детским глазам трудно увидеть красоту. Событием стало появление старика Эрьзи в нашей бедной жизни. Он привез из Аргентины свои гениальные скульптуры — полпарохода, целый товарный вагон. И тут его начали оскорблять и вываливать деревянные скульптуры драгоценного дерева альгарробо из вагона под откос и хамить. Он привез в подарок. Спасали этого маленького, несчастного мордвина и его громадные, невероятные, могучие, прекрасные скульптуры отец и его друг-географ. И вот этот друг, человек исключительных способностей, энциклопедист, музыкант, поэт, создатель уникального музея на 35-м этаже нового Университета — Юра Ефремов, но что они делали когда собирались с друзьями?! Они пели хором. Друг садился за рояль и начинал любимую:


«Ты мне подходишь, как блондинке синий цвет,

Ты мне нужна, как вкусный праздничный обед,

Я с тобой и ты со мной, для двоих весь мир земной,

Ведь никто еще не знал любви такой, ой, ой!»


И еще другую. В ней были такие слова:


«Вернись, попробуй, дорогой,

Тебя я встречу кочергой,

Тебе таких хороших надаю —

Забудешь песенку свою…»

Какой-то воздух был подходящий для этих песен.


Потом мама приступала к отцу, чтобы он спел. Он вообще не был музыкальным, у него не было ни слуха, ни голоса, но были две песни, и мама считала, что это очень остроумные песни. Одна — «На барже номер девятый».

А другая -


«Гулиджан, Гулиджан, хады на мой лавка,

Мы торгуем баклажан, разным мелким травкам…»


Не было видно, что отцу хочется петь эти идиотские песни (не 20 лет — уже 40!), но он не мог возразить и даже с улыбкой:


«Если ты меня нэ любишь

На река Кура пойдем

Ты нас больше нэ увидишь

Мы как рибка поплывем…

Потрошки мы вынимаем

И кладём на бережки:

Кушай пташки-петушки!»


А что же вкус? Какое время, такие и песни. Но зачем он, интеллигент, это делал? Понятно: не петь же — Широка страна моя родная, где так вольно дышит человек… Он, естественный во всем — в интонациях, в движеньи, в общеньи — делал противоестественное! Может быть, он виноват перед ней, перед нашей мамой, и не мог ни в чем ослушаться, может, сделал страшное преступленье, когда мы были еще грудные и спали в пеленках? Нет! Не сделал!

Может быть, он подкаблучник? Нет, никто этого не сказал. Все видели, что он не подкаблучник… Или такие песни надо было петь, чтобы не быть заподозренными в заговоре против товарища Сталина и товарища Берии. Говорили шепотом, что в компании друзей есть стукач.

Мой отец потихоньку все-таки гнул свою линию — ходил к старухам, хотя это ему было запрещено мамой. Дряхлая Анна Соломоновна лежала парализованная на втором этаже деревянного дома. Она одинокая. В 20-е годы она была врачом в школе-колонии, где встретились мои родители. Раньше отец водил меня к ней, консультировался насчет каких-то болезней. Потом был скандал и запрет, но он все-таки ходил, навещал. Иногда посылал меня к старухе убрать и помыть посуду. Меня пугал вид и запах старости, но я ходила «угождать этой бабе» и помалкивала об этом дома.

Вернулась из лагерей (еще при Сталине!) тетушка отца Елена Марьяновна. Я никогда не видела ее, но по наущению старших вкладывала в их письма в лагерь свои детские картинки. Отец отправлял ей продуктовые посылки, и регулярно.

Так у отца остались две тетушки: по материнской и по отцовской линиям — еврейка и француженка — Леночка и Женичка. Леночка была совсем не похожа на бомбистку, Женичка — как нездешний цветок. Обе идеалистки чистой воды, как хрусталь. Этим стареньким хрусталикам отдавали меня: на каникулы к Леночке в Петушки (101-й километр), к Женичке в Измайлово. Женичка учила меня французскому и водила по младости моей в Дом ученых на Алексеевскую ритмику, как ее тогда называли. Леночку из лагеря я ждала, я думала, что будет у меня бабушка, и вот я буду плакать, уткнувшись ей в заплатанный подол. Но заплатанного подола не было у Леночки, да и у Женички не было. У Леночки в Петушках я спрашивала: «Ленин, он кто?» — «Политик», — уклончиво отвечала она. Все каникулы я увлекалась раскладывать пасьянс. У Леночки была колода карт в спичечной коробке — тюремная ручная работа Леночкиной подруги-художницы. Погрузилась я в этот коробок, и нет меня здесь! Как она меня околдовала, эта красота: валеты — дамы — короли меня куда-то увели… и навели на размышленья: «А в чем конечная цель, смысл жизни?!» — спрашивала я. — «Не в конце, в жизни», — отвечала Леночка. В переходах замков, в лабиринте смыслов блуждаю: ищу магический кристалл? Пошатываясь, встаю от пасьянса. За десять дней еще не нашла. А жизнь! Жизнь совсем не та, совсем другая.

В Москве со мной случилось несчастье. После школы я проводила дни и часы в пустой квартире. И предавалась преступной страсти. Я вставала на стул — на верхней полке буфета, в большой жестяной банке хранился кусковой сахар — я запускала руку в банку и. Край банки был выше моих глаз, и мне не видно, как сахар убывает, вроде и не убывает. Что это нехорошо, я прекрасно соображала и клялась сама себе, что вот он, последний кусочек. Но необоримая сила влекла меня за следующим. Неожиданно среди дня пришел отец, он застал дверь нараспашку, меня на стуле с куском во рту, с глазами полными ужаса и спущенным чулком — вот так!

Со зверским лицом отец произнес ужасную речь: они с мамой совсем не едят сахара, значит, я ем Алешин сахар. Он положит в небольшую сахарницу сахар рядами, чтобы было видно, сколько я съела, а остальной сахар уберет. И еще: ему не нужен мой подарок. Он снял со стены картину — я рисовала дятла и самодельно оправила его под стекло. Аккуратно, как смогла. Ушел, захлопнул дверь. Я бросила подарок на пол, треснула по стеклу каблуком и повалилась на свою кровать. Как я выла в голос, как рыдала!

К вечеру только обессилела. Пришли мама, брат, стали пить чай, спрашивать ехидно, где же сахар? Я, распухшая, безмолвная, как-то пережила этот вечер, не умерла. А где большая банка, где сахарница, никогда не захотела узнать.

С этого момента потянулся странный, скверный год. Весь мир был — просто люди (честные), а я — отдельно вдалеке. Об этом я должна сознаться — кому? Я не знала тогда, что такое исповедь, но хотела как раз этого. Оно тлело и разъедало… Об Леночке и Женичке даже мысль не возникла — они витали совсем в других сферах. Чужим людям нельзя, им это неинтересно. В Москве вообще некому и место неподходящее. Я дотерзалась до лета. Сняли дом в деревне, там лес. Ах, мой лес, как я его любила, просто вдыхала, но, увидев, как я его люблю, мама мне запретила в него ходить: то говорила, что я плохо себя веду, то, что там маньяк (а что это?), то ходила, а меня не брала, а брала соседскую девочку и родителям предлагала поменяться детьми. Так и хочется ей словом меня укусить или ущипнуть. Но перед теми родителями вроде пошутить — ха-ха-ха! А они говорят: не-ет! Итак, я не нужна ни тем, ни этим — никому.

Лес, спаси меня, в лесу я могу сказать… Но почему ж в лесу? Только ей? А лето проходит, и если я не скажу, если снова в Москву, то конец. Последний день! Последний лес! Все время я шла с ней рядом и не могла начать. Когда выходили уже, хрипло так: «Я брала сахар». Она в ответ что-то про каких-то детей, или вообще не поняла о чем. Выдохнула беду я свою и стала жить со всеми людьми и забыла пока, до взрослых своих лет.

Год получился счастливый — отец ехал в Центральный Тянь-Шань, нас с братом брал с собой. От самого Боамского ущелья, даже от Фрунзе, мы с братом разинули глаза и обалдели от счастья. Здесь синее синего Иссык-Куль, здесь белее хлопка поля опийного мака. Не разрешают рвать букет… Здесь сероводородный источник — сторожка, лесенка деревянная в яму с сизоватой горячей водой. Мы, конечно, туда лезем. А дух ужасный — я думаю, что он остался от предыдущего купальщика. Но ничего, и к этому надо привыкать. Мы верхами едем по долине. Вот все то, что мы полюбили на всю жизнь: стройные как колонны, темные тянь-шаньские ели. Или мы полюбили это раньше в цветущей Южной Киргизии, в нежной зелени слоновьего стада орешин? Или еще раньше — на Урале в собственных экспедициях по замерзшему Ильменскому озеру, по искристым застругам в -45 °C? И собственные открытия дальнего каменистого мыса с белой, как иней, гвоздикой, ближнего болота, на котором, увязая, я оглашала ревом окрестности и взывала о спасении…

Вот за елями вдруг открывается стена, скала, вся в розовом солнце — до неба, до самого синего неба. Безмолвный вопль наш — Величию, Безмерности Творенья!

В сумерках мы подъехали к свежерубленому деревянному дому, стационару Института географии. Здесь все хорошо к отцу относятся и к нам тоже, сами что-то изучают, или делают привал, кто едет вверх на ледник, кто вниз в Покровку, оазис в журчащих ручьях, фруктовых садах среди соленой пустыни Прииссыккулья. А с рассветом мы втроем по долине Чон-Кзыл-су на лошадях по тропе поднимались наверх. Почему-то задержались, теряли тропу. Лошади шли плохо, на них действовала высота. Уже темнело, когда недалеко от ледника моя лошадь уперлась и не пошла через реку, я отстала. Сошла с лошади и вброд и по камням тянула кобылу за повод. Отец с братом заметили, что я отстала, вернулись и сцену эту видели. «Ну, ты молодец!» — отец похвалил. Запомнила: потому, что это было однажды. Мы стали жить на леднике втроем в палатке. Отец строил метеостанцию. Для укрепления приборов ему нужно было сверлить морену и лед. А я валялась в палатке, меня настигла горная болезнь. Брат тоже ходил вареный, но он отважный, преодолевал слабость и головную боль. Он рисовал акварелью. Рисунок ледника был чрезвычайной ценностью, потому что ни у кого не было фотоаппарата. Как хорошо мы жили! Я начинала выползать на свет Божий и находить на обочине ледника совсем маленькие и коротенькие цветочки. Они соперничали синевой с небом, но закрывали звездочку, если их потрогать. Меня еще подташнивало, но я ходила по леднику, где расставлены были грибы — здоровенные камни на ледяных ножках. Хорошо мы жили! Хотя у меня нарывал палец на ноге, и отец срезал мне ноготь на пальце, под которым был нарыв, перочинным ножом. Я и не пискнула. Я знала, рассказывали, что он еще в Колонии вскрывал фурункулы ребятам, которые рады были обратиться к нему, а не к его дедушке Марьяну Давидовичу, доктору, у которого слабо видели глаза и дрожали от старости руки.

Но вот прибыла наша мама. Она не работала в экспедиции, приехала самостийно. Начался скандал со мной, с отцом. Хорошо было брату — он ничего не видел, ничего не слышал, ничего не говорил — он рисовал. Еще в Москве его определили в художественную школу (а меня в гимнастику). Мы с ним непохожи, как живопись и гимнастика.

Мы уезжаем с ледника — почему? Мы не задерживаемся на стационаре. Там плохие женщины. Мы скатываемся по долине и останавливаемся ниже елового леса, но далеко еще до садов Покровки. Пустынное место. Здесь река размывала красные породы и ниже по течению становилась настоящей Чон-Кзыл-су — Большой Красной водой. После полудня от таянья ледника она набирала такую мощь, такую грозную силу, не сравнить с ее верховьем — ручьем, что я отважно переходила. Здесь ни пешком, ни верхом ее не перейти. Палатку поставили в зарослях облепихи со сплошными колючками во все стороны. И вот отец стал работать на обрывах и карнизах этих красных глин. Они были как открытая рана на земле. Раны земле причиняют ветер, волны моря и особенно такие безумные реки, как Чон-Кзыл-су. Говорили, что это уменьшенное подобие Большого каньона Колорадо. И вот наш отец — прекрасный геодезист (где, когда он обучился?) — день за днем с мензулой и теодолитом на этих раскаленных обрывах, на грубых чертовых скалах, на гибельных карнизах. Как он устанавливал треногу, как выравнивал уровень? Как не ослеп под разящим солнцем, выводя филигрань тесно, густо вьющихся горизонталей. Я в томлении и ужасе думала каждый день, что он сорвется. Но он возвращался страшный, как обугленный. Брат мой тоже ходил с ним, но, может быть, не по таким карнизам? Он стоял с рейкой, но рейка легче отцовских инструментов, сам он легче, просто детям рано погибать — так я чувствовала. Кроме того, с ним не было той истории — с гадюкой…

Когда они приходили, начиналась сцена ревности. И это на всю ночь, это уж известно. Отряд институтской сотрудницы стоял где-то недалеко.

Та даже зашла к нам попросту в гости, но ее так встретила и проводила наша мама, что больше она не пришла. Отец оправдывался, он не видел эту женщину, и мама знала, что та со своими рабочими ходит в маршрут в другую сторону, а отец с Алешей были на виду весь день. Но что же делать ей, если надо было его терзать, а ему упрашивать, повторять в сотый раз то же самое. Но он действительно за всю жизнь знал только одну женщину — так я думаю.

Я сидела днями в палатке, слушая гадкие подозрения — она со мной делилась в его отсутствие. Я пыталась рисовать «Карту острова Калючий», но дальше изображения палатки и ближайших колючих кустов дело не пошло. Я переходила протоку, пока она не разбухала, и на опийных полях сыпала в рот мак из сухих коробочек. Похоже, опия в маке не было, никакие райские виденья мне не являлись.

И вот рано на рассвете, когда Чон-Кзыл-су была самая тощая, отец, обвязавшись веревкой, взявши шест в одну руку, а меня в другую, пошел на штурм Красной реки. Брат и мама держали веревку, а мы пошли. Он взял меня за запястье, упирался шестом и делал шаг. Мои ноги временами отрывались от дна, тугой поток пересиливал, но потом мы пересиливали его. Всего-то глубины до пояса не доходило, но гривы были у бурунов. В это раннее время они были не красными, а прозрачными. Мы перешли. Отец повел меня к дому лесничего, с которым мы мельком познакомились, когда ехали вверх.

Тут была большая семья: лесничий, лесничиха, взрослые сыновья: мамкин Володька, папкин Володька, мамкин Витька, папкин Витька, мамкин Серега. сколько их — не помню. И «обчий» — Толик. Отец попросил их взять меня на некоторое время, наверно, заплатил. Сам он поспешил назад. Ниже по теченью в 5-ти километрах был мост через Чон-Кзыл-су. Но 5 по долине вниз, 5 вверх, это долго. Отец оставил меня и пошел вброд обратно. Он спешил на работу. (Меня вечно кому-то подкидывали.) Лесничий с лесничихой люди незлые, простые — взяли. Там, при корове, все были накормлены, а хлопот со мной никаких. Я взлюбила Толика, мне 10 — ему 6, делала ему из палочек маленькую тележку, совсем маленькую лошадку. Он был худой, шелудивый — цвета пыли, как воробушек. В пыли мы играли, никто не трогал нас целыми днями. Потом я очень долго скучала по нему. Наверно, и он.

К сентябрю брата отправили в Москву с какими-то ребятами. Это было охвостье военных времен, когда очереди за билетами были самым безнадежным делом, а поезда брали штурмом. Ребята влезли в вагон через окно, где-то по пути кому-то платили, кому-то отдавали свои вещи. Маме бы поехать с ним! Ему только 15 лет, но она не пожелала. По окончании работы отца на красном каньоне мы втроем спустились в Покровку.

Некоторое время мы жили в райских садах, но это был кромешный ад, какое-то каннибальство день и ночь и все повторялось несчетно, лица у родителей постарели, на глазах висела кожа, как тряпки, они уже не знали, где они. Это была домашняя Лубянка. Безумная ревность давала силы безумному следователю; арестованный один, все тот же. И лил и лил дождь, и мне некуда деться из деревенской комнатушки, только стоять и стоять у окна к ним спиной и не существовать. Но… момент, когда отец, как конь, обезумевший от кровососов, который рвет уздечку, сбрасывает седока и срывается в пропасть… он с криком бросился на нее, схватил за горло.

Я от окна крикнула — папа! Разум осенил его, он бросился из комнаты. Я спасла ее тогда. Он бы убил…

Мы всё не уезжали в Москву, хотя брат там был один. Мне тоже давно пора в школу, в 3-й класс, но у отца работа — это важней. У мамы никакой работы нет, но ей надо, чтобы он при ней. Мы уехали в конце октября, запасшись на базаре мешком муки. Еще были по карточкам продукты, и выдавали по карточкам водку, папиросы или махорку, спички, которые не нужны, а мука была здесь дешевле, чем в коммерческих магазинах в Москве, и надо было только не просмотреть — если мука была желтоватого цвета, значит, к пшеничной подмешана кукурузная. Махорку и водку родители продавали, муку покупали. А меня на базаре ставили торговать спичками, и я, безумно стесняясь, готова была провалиться сквозь землю. Занятье стыдное (так чувствовала — мне не подстать, у меня иная стать). Тогда люди послевоенные еще не жили, а выживали.

Не странно ли, что после ужасных событий жизнь родителей продолжалась в прежнем тоне. Уже через несколько дней отец, если она роняла что-нибудь, он кидался поднять ей и подать. Она же не спешила нагнуться, принимала с опечаленным видом — что-нибудь, не кружевной платок, кружевных не было.

## IV. LÁ HAUT, SUR LE CÎME

> Lá haut, sur le cime,

> Oú l'aigle domine

> Et loin, dans les peys vainqueurs

> Тout le monde chante

> Тous chantente Staline —

> Staline est le grand chef

> Chef de travailleurs!


> Высоко на вершине,

> Где доминирует орел,

> И вдали, в победивших странах,

> Весь мир поет,

> Все поют о Сталине —

> Сталин великий вождь,

> Вождь трудящихся.

> (Учились французскому языку)

Вот и Москва, школа.


Это очень грустно. Ничего не понимаю, даже не слышу. Передо мной кони, Иссык-куль, Чон-Кзыл-су, обчий Толик. Я совсем плохо учусь. Мой брат, когда в иные годы и опаздывал из отцовских экспедиций, он за месяц-два догонял программу. У него усидчивость, способности. У меня же беспросветно, безнадежно. Отец с горестным лицом вечером проверяет мазню. Я хочу заболеть, я высовываюсь в окно на 4-м этаже и дышу, дышу морозом. Но не заболеваю. Смотрю вниз — под окнами стол, на нем с прошлого года все то же: мелом написанное матерное слово, с ошибкой.

В общем, со мной происходило все только неприятное. После азиатских поездов я завшивела (в порядке вещей). Вши тоски. В школе проверяли головы, нас таких была не одна. Как приближаются к моей парте, я горю, знаю, что сейчас скажут. День за днем тянулся, но родители где-то, я на улице. А вечером им было не до того — сцены, сцены. И вот еще эпизод. Было так, или от ужаса привиделось? Меня отправляли к учительнице музыки Тамаре Поль, старой знакомой моих родителей — колонистке. Жила она, одинокая, с сынком-уродцем на Софийской набережной в убогой комнате с венецианскими окнами и видом на Кремль. Одна из моих сменявшихся учительниц — настоящая музыкантша. Посреди комнаты концертный рояль. И вот она сидит рядом со мной, я ковыряю неудобными пальцами Французскую или даже Неаполитанскую песенку присно печального «Детского альбома». Вдруг на костяные клавиши со стуком падает большая вошь. Жизнь замерла. Я думаю — схватить, зажать в кулаке? Смахнуть? Или продолжать долбить Французскую песенку, или хоть Неаполитанскую? На звук учительница устремила глаза и… Может быть, такого и не было вовсе, потому что в памяти не осталось никакого продолженья. Столбняк и все. А с учительницей вскоре было покончено. Она спросила плату, как платили другим, а должна была, как старая знакомая, спросить меньше, или за бесплатно. И хотя она хвалила меня и называла «девочка-цветок», но мама отказалась от уроков и порвала с ней отношенья. Наступило отчаянье. Не по поводу Французской и Неаполитанской и даже Камаринской, которую я начинала лихо разгонять. В школе говорили, что надо керосином. Дома нашла под раковиной среди грязных бутылок одну, которая чем-то пахла, и вылила на голову. Но оно не стекало, а сделало со мной что-то. Прошли часы, пока вернулись взрослые. Отец понюхал, сказал — олифа. И вот он мыл мне час за часом голову хозяйственным мылом. Косы, мои долгожданные, вожделенные косы, они становились колом, колом… Казалось, настал конец всему, я скулила, чтоб отрезать… половину. Отец не внял мольбе. Он мыл, мыл и мыл. Отмыл. Чувствовал ответственность за мои злополучные косы?

Потом еще не лучше — на пальце вскочила бородавка. Отец возился с этой бородавкой, выводил ее концентрированной азотной кислотой. И вот он подсел ко мне с бутылочкой, но на минуту отвлекся. Я хвать за тугую резиновую пробку, она спружинила — и кислота плесканула на лоб, кислота потекла по лицу вниз и дальше. Он схватил меня и под кран. Потом он тащил по улице в поликлинику. Глаза спасли, на лбу остался шрам на всю жизнь и на груди, а платье расползлось. У него делалось такое зверское лицо, когда со мной делалось что-нибудь такое.

И вот: «Папа, меня завтра принимают в пионеры» (никогда не говорила «пап» — чуяла разницу). Он: «Да? Но это новые обязанности. Ты же и так ничего не успеваешь — музыка, гимнастика, уроки делаешь часами, отвлекаешься…» Больше ничего не сказал. На следующий день я в колонне признанных на данном этапе достойными (принимали в три приема: сначала отличников, потом хорошистов и троечников, последними заметали двоечников — порядок). Тащусь на сцену. На сцене стою сзади всех и раскрываю беззвучно рот. А те, что передо мной — звучно: «Вступая в ряды юных пионеров, торжественно клянусь…» Я не знала, как быть, и не умела подумать, мурашками по спине чувствовала. Одна я в классе без красного галстука. Трудно быть не со всеми в 10 лет. «Лена Áрмант (так в школе и не научились, где ставить ударенье) — ты опять без галстука?» Вот вызовут родителей и скажут: «Она давала торжественное обещанье, а теперь галстука не носит и салют не отдает». Что я скажу отцу? Скажу, что на сцене я просто держала занавес и ни в чем не клялась. Потом меня стали спрашивать по-другому: «Скажи, Лена Áрмант, тебе родители не разрешают вступать в пионеры?» Стою за партой, молчу (я ж не Павлик Морозов), как баран стою, как двоечники стоят (это нормально). Так и проехала мимо пионерии. Брату-отличнику приходилось труднее, но и он как-то справился. (При поступлении в Университет все считали, что дело наше безнадежное, (не комсомольца) не примут. Но комиссии в голову не пришло, что такое бывает. И как-то нечаянно приняли.)

Отец никогда при нас не обмолвился антисоветчиной, берег нас, чтоб мы не ляпнули чего-нибудь. Мама вообще была многословна, от нее мы слышали шепот: «Проклятые энкавэдэшники…» Но в том возрасте мы с братом уже поднаторели, что не говорят и где не говорят.

Бывало, в зимние каникулы езживали с отцом кататься на лыжах во Влахернскую — так ему нравилось по старой привычке называть Турист (это по-новому). После катанья читал нам в деревенской избе книжки. Летом тоже ездили за город, и казалось, что наши с ним экспедиции не кончились.

Дома по вечерам было принято читать вслух. Отец читал, но странный выбор! Герцена «Былое и думы», Крачковского «Над арабскими рукописями», автобиографию Морозова — математика, 25 лет просидевшего в Шлиссельбургской крепости. В качестве русской классики — Шолом Алейхема «Тевье-молочник» и «Мальчик Мотл». Наверно, по принципу — произведения порядочных людей.

Когда меня отдали в школу, было введено раздельное обученье. Это явление отрицательное. Внося в него свои коррективы, мы устраивали такую бурсу из школьного образованья, что через 10 лет наробраз вернул все как было. А пока не вернул, мы, девочки, пылая дурацкой отвагой, срывали уроки: например, «ломали свет». И моя верная подруга превзошла все и всех, ухитрившись проползти за партами на четвереньках к выключателю и шарахнуть по нему, когда учительница отвернулась. Свет вырубился. Вот такие революционеры. Хотя бы на перемене, а то нате выкусите! И урок-то был рисованье — чего еще? Училка не вредная — мышка дрожащая, безмолвная, и дочка ее на первой парте — отличница бедненькая, к галере прикованная. Они не донесли, кто да кто ломал выключатель. Потом мы узнали, что они — ЧСВН — члены семьи врага народа, и скользят они, как тени. Можно их обижать? Мы их обижали, не знали кого. Подростки бьют слабого — это зоология. Но ты, отец мой, где ты был? Ты же мог лепить из меня, как из пластилина. одним только словом! И зерно не упало бы на камень. Была же в классе Валя Дорман (нос оторван, вместо носа — папироса) с ней никто не сидел за партой, учителя «травили». А как же, если она рыжая, маленькая, обрызгана веснушками, как не умыта, и плачет тихо, сопли размазывая. Я ходила к ней домой, делала с ней уроки, поучала, назидала. И защищала. Антисемиты учителя! Потом эта Валя исчезла, не было ее в старших классах.

Подружку мою за «свет» на собрании обличали и из пионеров исключали, мать стращали и мотали. Собственно говоря, я и взглянула на нее пристально впервые после того, как она одна-одинешенька в страшной тишине встала за партой и, глядя исподлобья, призналась хриплым голосом. Но тех, у кого фамилия кончается на «о», пока прощали. И мне сошло, а кто ж подначивал? Потребность портить и ломать — возрастная, больше у мальчиков. Но если мальчиков нет, приходится девочкам. Совести еще нет и нескоро будет. А женственность мы презирали и ни у какой взрослой женщины ее не наблюдали в те мужественные времена. Вот вижу: вызывают подругу мою к доске, идет она, эдак раскачиваясь плечами, как по палубе (она и будет моряком!), косицы тощие торчат, нос веснушчатый выражает, что врагу не сдается и пощады никто не желает. Ну и что? А то, что трижды три ли, дважды два ли, все равно в итоге два. Мои успехи были ненамного лучше. А должны бы быть намного лучше, я же из семьи не каких-нибудь дворников! Это в детстве очень понимают, хоть и не говорят вслух. Правда, насчет бабушек и дедушек не знала тогда, чем гордиться, что миллионеры или что революционеры.

Отцовы родители — Лида и Лева — так он их звал с самого раннего детства — умерли. Лидия Марьяновна после своего срока лагерного и ссылки была в минусах. Она поехала к младшей сестре Маргарите Марьяновне. Эта Мага, ужасно неприспособленная, жила с семьей в каких-то пустынных местах, куда был сослан ее муж, или она сама? Лидия Марьяновна пожила там, помогая Маге, недолго. Умерла чуть ли не с одной девочкой на коленях и у колыбели другой. Из двух Магиных дочек одна умерла там же, в безводных степях. И сама Мага больше не увидала столиц, в которых смолоду блистала. Умерла. Наш дед Лев Эмильевич умер во время войны. По версии нашей мамы, его жена уморила голодом. Отец продолжал отношенья с мачехой и сводной сестрой, но виделись они редко, это тоже было под запретом. Сестра Ирина приходила, звала его к ним — там собирался кружок людей, почитателей Даниила Андреева. Но истошным криком был остановлен отец и изгнана с порога Ирина. Вскоре их всех, и Ирину в том числе, арестовали. Это было большим маминым козырем в семейных перепалках. И вот отец отвечает матери, оправдывается в сотый раз: «Галочка…» Этого на земле выдержать невозможно, это может выдержать только небесный ангел. И чувство такое было у нас, у его детей. Что главное у него — жалость и нежность. Но как же так? Охаяны и обижены одна за другой и Женичка, и Леночка и выгнана с порога мать погибшего на фронте их школьного товарища Сережи Белого. Отец собирал в поддержку его жены и двух детей деньги с колонистов, и каждый месяц мать приходила к нам. А потом? Бросил отец это дело или потихоньку продолжал?

Рабочий день отца в Институте длился до глубокой ночи. Тогда были такие времена, что можно было работать в пустом учреждении в одиночку. И ехать домой с последним поездом метро.

Частым гостем в те годы бывал у нас Кот Малиновский, на самом деле Александр Александрович (но он отрастил себе Максим-Горьковские усы). Мама рассказывала, что он незаконный сын великого ученого, открывшего переливание крови. Он, великий ученый, экспериментировал на себе, не зная, что существуют разные группы крови. И однажды он перелил себе неправильную группу и погиб.

Кот был генетиком, возможно гениальным, но и сумасшедшим. Он сам говорил, что он псих, и подтверждал: переходя улицу перед машинами и трамваем, он должен был несколько раз нажать рукой на большой палец ноги (на ботинок). Придя к нам, он для начала очень крепко жал мне руку, и я тоже — кто крепче. Я думала, что он жмет, потому что влюблен в меня. Я тоже была в него влюблена. Потом он начинал рассказывать научные теории. Я с третьей фразы уже ничего не понимала и мучилась. Мама слушала благосклонно — склонив голову на бочок, глубокомысленно, никогда не задавая никакого вопроса. Он, все больше воодушевляясь, засиживался очень поздно. Я уже спала в своей детской кроватке, свесив некстати длинные ноги наружу.

Так тянулось несколько лет, пока не случилась Сессия ВАСХНИЛ. Кота Малиновского как вейсманиста-морганиста могли посадить. И вот тогда отец дал ему 300 рублей (громадные деньги), на которые Кот срочно отчалил из Москвы. Его принял в Одессе Филатов, знаменитый офтальмолог, и несколько лет укрывал у себя в институте от Лысенко и его научных бандитов.

Ленка, жена Кота, которую никто ни разу не видел, у которой был кошмарный характер, по словам нашей мамы, Ленка с двумя детьми, девочкой и мальчиком, жила эти годы сама, как могла. Я увидела ее уже в свои студенческие времена: она работала на Геофаке и участвовала в университетских концертах, играла со сцены классическую музыку, и очень неплохо. Кот вернулся из ссылки, но в нашу новую квартиру пришел только один раз, был немногословен, смущен, постарел.


Однажды отец пришел страшный. Он сказал, что был у Анны Соломоновны. Я ждала скандала — значит, он ходил тайно, что же будет теперь? «Я опоздал, — сказал он, — был пожар, она сгорела вместе с домом». Мама выслушала с каменным лицом.

В тот ли раз или постепенно, уж не помню, я отложилась, отлучилась душой от дома в Лубянском проезде в глубине 3-го двора — колодца, от отдельной квартиры — 20 м2. И плюс над кухней (над газом) полати — спальня родителей (лестница — две спинки от железных кроватей, повернутые боком — ступеньки, и приколоченные к стене). Отец прорезал окошко в комнату для кислорода. Через это окошко было все слышно в обе стороны и видно в одну, как я прячу под одеялом запретную лампочку, читаю.

Хотелось курить. И курила Беломорканал, и потом удалось достать трубку. Для этого дела я пряталась за входной дверью, откуда вела лестница в подвал, затопленный канализацией. Наверх — второй, третий и четвертый этажи были сквозным ульем коммуналок; в прошлом (при царе, конечно) публичный дом. Так говорилось. От курева было гадко во рту. Родители спрашивали угрожающе — почему от меня пахнет? «Накурено на втором этаже (там жила моя одноклассница)», — отвечала я нагло, зная, что они, раздираемые очередной сценой, не смогут отвлечься, объединиться и заняться мной. На этот раз дело было в том, что за стеной у нас жила семья татар-дворников. Их дверь в подворотне и квартира без окон. Наша мама им перекрывала воду, вентиль был у нас. Когда там открывали кран, у нас было слышно. Вот, чтоб не шумели, особенно если там шла стирка, мама им воду завинчивала. Они стучали в стенку — «хулиганили». Когда отец осторожно пытался отпустить злосчастный вентиль, он «угождал этой бабе».

Я провела год или два, уперев взгляд в аквариум с тропическими рыбками дешевых пород. Отец говорил: «Скоро в русалку превратишься с хвостом!» Любила рисовать. Все изрисовала вокруг фигурками, портретами, и ловко получались карикатуры на учителей и Щуку-завуча. Успевала на доске за переменку. Имела успех в своем классе. Я думала, я-то рисую не хуже Бориса Ефимова. Этот спец по политической карикатуре всех переплюнул в центральных газетах. Меня прельщал не заработок — слава. И действительно, могла бы этого Ефимова посрамить. Но подумала: кого же рисовать, кровавую собаку Тито? Незнакомых — неинтересно. Родителей вызывали в школу. В этой школе вообще было так, чтобы ежедневно шла вереница родителей получить «последнее предупреждение». Мои родители решили перевести меня в другую школу, но тут случилось неожиданное: денно-нощные рыдания. Оказалось, что оторвать меня от этой школы можно только с кровью. Мама отвела меня к психиатру. Там меня допрашивали — что, не купили тебе платье? Туфли? Я на все мотала головой. Кажется, там решили, что психических нарушений все-таки нет.

На прощанье ли, в назиданье, или затем, чтоб уже отдать «в люди», летом отец отвозил меня в Нижнее Поволжье, где экспедиция Академии наук СССР трудилась над Великим Сталинским Планом Преобразования Природы. Из уважения и разлюбезного отношения к отцу меня туда согласились взять рабочим: мне — 14. У нас с ним была пересадка в Мичуринске. Как всегда и везде, оказалось, что нужны какие-то рабочие материалы, и музей нам был нужен, и ландшафт нас интересовал. Кроме всего прочего, мы зашли в парикмахерскую и там мне отрезали косы. Напоследок отец сфотографировал меня в косах заплетенных и распущенных-расчесанных, скрывавших меня, сидящую на траве.

Он делал только рабочие снимки, но вот среди рабочих остались эти два. Маме нашей он писал каждый день подробнейший рассказ о происходящем и раз в 3–4 дня отправлял письма, написанные мелким почерком. В частности он написал, что «дочке вообще-то пора соорудить лифчик, а то она купается в майке». Да, купалась, местечко называлось Белые пруды. Еще и поболела, перекупалась или перегрелась? Отец оттаскивал меня из палатки в спальном мешке, на свежий воздух. Задержался со своим отъездом, пока я выздоравливала.

Письмо:

«Начальница, очевидно, несколько обеспокоена, как ей быть с Аленушкой после моего отъезда. Она просила уточнить правила купанья и урезонить Аленушку насчет драк с мальчишками. Тут уже был инцидент с местными, правда закончился ее победой.

Удивляюсь, сколько в ней мальчишества, ей уже пора быть девушкой, другие в ее возрасте и ведут себя соответственно, а эта — сорванец. Вообще-то хорошо, но приходится все время сдерживать на тормозах…»

«Аленушка сегодня в большом расстройстве: дрозд ее, кажется, собрался помирать. Она без конца держит его на руках и уже не знает, что и предпринять. Вчера он бегал и чуть совсем не убежал. Ночью дрозд и копчик — двое сирот — жались друг к другу и дрозд залезал под громадного пушистого птенца (я даже думаю, что это коршун, а не копчик). Птенец этот явно буддист: сидит как истукан, смотрит на мир изумленными черными глазищами и только головой вертит (она у него почти кругом поворачивается).»

Птенцы, мальчишки, тогда еще с собой были 4 тома «Войны и мира». Работой моей не были довольны.

30 июня 1950 г. Волгоградская обл., Белые пруды

«…Работой в Белых прудах я не удовлетворен: получилось очень отдыхательно, много свободного времени, а в маршрутах мое дело состояло в том, чтобы смотреть, думать, спрашивать, записывать. Интересного узнал много, но все же это не в моем вкусе. Я люблю в экспедиции чувствовать напряжение и везти на полную мощность. Думаю, на других стационарах это получится, т. к. там есть самостоятельные темы по составленной мной программе и у них ко мне накопилась куча дел и вопросов…»

Это он пишет матери, когда отвез меня в Прикаспий, «отдал в люди», потом уехал в свой одиночный маршрут, куда-то в пустынные районы — с теодолитом, треногой, полной геодезической выкладкой — опять один, как водится, с диким рюкзаком.

Была ли я «папина дочка», и был ли он нежным отцом? Нежности не были приняты в нашей семье. Может быть, один раз, запомнилось: в московской квартире ночью или на рассвете, когда все спали, он подошел к моей кровати и притронулся губами к моему лбу — был жар. Вот и все.

После настоящей жизни в экспедиции опять, как на грех, наступала зима. Зима болезней, зима печали и тревоги, зима тоски. Один глоток кислорода — зимние каникулы: Женичка и Леночка к этому времени преданы остракизму — меня отправили в Ленинград к знакомым родителей — Каплянским.

Стояли морозы. Ленинград принял меня в свои ужасные объятия. Какой страшный простор белой Невы! Какие бесконечные набережные, просвистанные сквозняком! Какие мастодонты заиндевелых колонн Исаакия!

На Васильевском я только ночевала. Меня радушно приняли муж, жена и их сынок, года на два младше меня. Но мне было неловко, неладно, я стеснялась есть у них, а спать — не спалось на сундуке. Крышка сундука выпуклая и коротковата. Но главное — кошка. Полулысая кошка всю ночь прыгала на меня, лезла под одеяло — согреться, а я в ужасе сбрасывала ее.

Днем хожу и смотрю (меня отправили «посмотреть Ленинград»). Это пустыня — не город, но если какой-нибудь прохожий ковыляет навстречу, подняв воротник и держась за нос, я не спрошу у него ничего. Я — капитан Беринг, открою дальний берег. Открыла Петропавловскую крепость, облазила, даже казематы, хожу по наружной стене. Все так блестит, глаза слепит, и мысль сверкнула: спрыгнуть со стены в сторону Невы. Внизу большой сугроб, но высоко… Если я не смогу, то я — кто? В горле, в груди что-то новое, непреодолимое. Отец бы прыгнул и брат прыгал (с какого-то сарая и получил сотрясение мозга. Но с какого, я не видела. Он всегда отдельно от меня. На Урале он все обследовал без меня. А я — без него. Конечно, ему было 10, а мне 6. Я разве успею за ним? Ему нашли лыжи, а я — так, снег мне по грудь, я плачу, а он уже укатился. Я даже домой, может быть, не дойду, штаны спущены, сопли замерзли…). Это я стою на стене и предаюсь горьким воспоминаньям. Мне так жалко себя, я иду туда, где стена пониже, а сугроб поближе. Прыгнула. Какие-то люди кричат: «С ума сошел?» Я иду, сотрясенья мозга нет (раньше тоже было). Но я себя презираю.

День все не кончается. Захожу в магазин, думаю, куплю им сахара, а то неудобно возвращаться, они же кормят меня. Там много народу, мне кричат: «Парень, не старайся без очереди пролезть». Я у них за парня. Ну и хорошо. Я же отрезала косы этим летом. Коротко стрижена, в куртке, в отцовских брюках, укороченных, подвернутых, в лыжных ботинках… Молчу, не ухожу. Меня ругают, но я уже отчаялась, как на стене Петропавловки, я покупаю без очереди кулек — один или два килограмма. Приношу моим хозяевам, они рады, хвалят меня. Каплянские, отец когда-то тоже у них гостил, рассказывал — лет в 17.

В другой день я хожу по Невскому туда-сюда, глазею. Там много людей. Мне надо в уборную. С трудом я нашла, захожу, а мне кричат: «Эй, мальчик, ты куда, тут женщины!» И вот я иду в Эрмитаж, и теперь я уж не буду испытывать судьбу, не пойду в Ж, пойду в М. Вхожу, народу много и стоят у писсуаров. Да… вот это удар под дых! Я же не знала, что так! Я же не видела писсуара в жизни… Кое-как пробираясь в кабинку, отвернулась, но эта ужасная картина!

Конечно я проблуждала в Эрмитаже не один день. Нашла и Русский музей, влезала на Исаакий до золотых ангелов, внизу пялилась на Маятник Фуко. Хотелось есть. Но я все в нерешительности. Наконец открыла дверь кафе, передо мной объявление: «Заказы на столики принимаются.»

Я к тете: «Хочу заказать столик.» — «Ты?! Заказать столик на Новый год?!» Ретируюсь — маленький оборвыш, Гаврош. От позора я сгораю, бегу прочь. Да, меня отправили в Ленинград до конца каникул. И куда теперь? Хозяева на Новый год уходят, я не хочу с ними, хотя они меня зовут. Я стесняюсь. Новый год с кошкой и с брюхатыми лупоглазыми рыбами в мутном аквариуме. Но в тепле. А ледяной город я все равно полюбила и не заметила когда.

Вернувшись в Москву, узнала, что родители предательски перевели меня в другую школу. Слезы к этому времени все вытекли, высохли. Пошла туда, как мертвая деревяшка. Хотите, чтоб в новой школе была новая? А я — старая.

Читать поэтов в щелке парты — у химички целая стопка моих книжек набралась к концу года; играть в миниатюрные шахматы на последнем ряду — физичка отбирала и выгоняла, и на всех остальных уроках вырезать на парте профиль Пушкина в лавровом венке и Натали в прическе и декольте. Те, которые устроили меня в эту школу по блату, пеняли моим родителям. Школа была привилегированная, там даже преподавала латынь молодая училка — тихая, молодая, страшилка. Она благоволила ко мне. Почему? Я также, как и остальной контингент, считала, что латынь — жеваная бумага. Она уговаривала заниматься, ведь латынь понадобится в жизни и врачу и лингвисту. «Я буду географом!» — грубила. Aut viam inveniam, aut faciam — или найду дорогу, или проложу ее сам! — Однако заметила: интересно, как это у них получается коротко то, что у нас длинно? И еще у них честно: что слышится, то и пишется. Похоже на ихний храм на обложке учебника — слова, как колонны. Боги так говорили? После уже, после школы, узнала, что латинистка эта умерла (как я опоздала!), а латынь, оказывается, почему-то любуюсь ею и нечаянно знаю латинские афоризмы. — Ho «sero venientibus ossa». Но «поздно приходящим — кости». И много раз потом было так.

Меня засекли с моим художеством. Пушкина и его Натали — белые профили на черном — я замазала ваксой-гуталином и парту задвинула в другой ряд. В школу надо было ездить на двух троллейбусах, с пересадкой, или пешком выходить пораньше. Я опаздывала вечно, неслась. И вот нажаловались: кто-то видел, как я в курточке из кожзаменителя с рваной подмышкой и в юбчонке, из-под которой сверкает голубое, прыгаю на ходу в троллейбус. Конечно, из школьной формы я выросла, могло что-то и сверкнуть. Мама мне сварганила свое бывшее ватное пальто, приделала какой-то воротник. Надо сказать, что шила совсем плохо она, но пришлось носить. После ленинградских похождений я думала, что девицей уже никогда не буду, и эта хламида приводила меня в отчаянье — проклятая, длинная, толстая, бабская. И вот мне надлежало вставать раньше всех, все еще спали; не зажигая свет, тихо есть и отправляться в школу при температуре ниже нуля — в пальто, выше нуля — в куртке. Есть не успевала, на градусник посмотреть не очень и хотелось, бежала быстро, температуру не чувствовала. Да был конец зимы, крутилось +2°—2 °C. И в какой-то такой день в школе говорят, что меня спрашивает мужчина внизу. В вестибюле отец с досадным пальто в руках и с ужасным выражением на лице: «Я всегда тебя защищал, когда мама говорила, что ты обманываешь. Теперь я вижу, что она была права». Он бросил мне его на руки. Мне бы опять рыдать и выть, как тогда с сахаром, — в голос — да где же?

Я буду ехать на ступеньке дальнего поезда на восток, разгорающийся утром из-за синих гор моей Азии. И будет меня обтекать холод, как родниковая вода, и пыльные мои лохмотья будут играть на ветру. Прыгать с поезда на поезд, и так пройдет моя жизнь. И никто нигде не будет ждать меня.

Был еще план — жить вдвоем с братом и больше ни с кем (и он тоже так хотел), в комнате совсем-совсем пустой, только ковры на стенах и на полу. И возиться. В этот период мы, как щенята или котята, без конца возились, боролись, играли. Не успела я помечтать — мой брат поступил в Университет. Золотой мальчик, золотой медалист. Я уязвлялась, что не золотая, и даже собиралась взяться и тоже позолотиться… Озолотиться? Но мечты, мечты…

У него, у брата, завелась любовь. За ним и за его любовью я увязалась в Университет (еще в старый) и там соискала признание и любовь студентов, а кроме того, компанию таких же отщепенцев от семьи и школы. Допуская натяжку, мы называли себя юнгами — понимай — на корабле науки. А если в прозе, то переводилось — юные географы. «…Перерастая и переполняя, распирая створки — он, красный корабль удачи, корабль добычи…, вечный корабль школьников — мечта о корабле»[3]. В каникулы мы устремлялись за студентами на их практику под Можайском, но и расширяли простор жизни (прогуливали уроки). Школа юнг была ни в какой мере не школой, тем более не женской. Я курила трубку, что годилось для вождя ирокезов, предполагая, что я Монтигомо Ястребиный коготь. Это не произносилось громко, но разумелось само собой. А подруга, друг бесценный, таким образом — мой Бледнолицый брат. Наши школы и наши родители сплотили нас, изъяв из своей среды. Мы ехали в электричках на запад — на восток во всякую погоду и в любой сезон. И пели. В вагоне мы запевали хором по примеру студентов тех времен, и что ни громче, то лучше, еще и с присвистом. Свистеть в четыре пальца — это я. Бывало, совсем плохая погода, дождь, мокрый снег, на вокзал приходили только двое — я и Бледнолицый брат. Нас ничто не могло остановить, мы садились в вагон и запевали. Если учесть, что у меня способности голоса и слуха средние, а у нее вообще отсутствовали, то этот недостаток мы восполняли громкостью звука, даже неловко вспоминать.

Дома прямой бунт. Он подавлялся жестоко, однако не искоренялся, потому что корень уходил вглубь. Вот я иду на каток на Чистые пруды. Через раздевалку — очередь и за деньги. С Лубянки до Чистяков добежать в резиновых тапочках не касаясь земли — легко, коньки на плечо. А там, через забор без очереди, без денег, тапочки в карман и катайся от души. Мама говорит: «В тапочках не смей». Я хочу посметь. Доходит до обзывательств и до пощечины по мокрому лицу (слезы редкие, но еще бывали). Тут входит отец (он слышал с полатей) и говорит со зверским видом: «Обе хороши!» — это он один раз, первый и последний, вступился за меня. Острый момент закончился, все отвернулись друг от друга, надеваю тапочки, хватаю коньки и вот уже на льду.

Два месяца она со мной не разговаривает. В семье — это много. Подступает Новый год. Брат будет встречать его со студентами (впервые!). Он не снаряжается, не наряжается — в своем байковом лыжном костюме цвета, как говорится, детской неожиданности, в котором он будет 5 лет учиться, и в нем же и кончать Университет — он все равно золотой, и вызывает мое восхищение и зависть. Возможность остаться с глазу на глаз с родителями — ужасна. В гостях у нас уже никто не бывает. Я говорю, что наш класс тоже встречает своей компанией Новый год. Мама резким движением, с отвратительным — отвращенным лицом выкладывает новогодние подарки: махровое полотенце (наверно потому, что я занималась в бассейне) и халву — «Вот то, что ты любишь». С книжкой за пазухой и ни с чем праздничным, с пустыми руками (но они не обращают внимания) я иду до памятника Первопечатнику — это рядом — и на скамеечке под фонарем всю новогоднюю ночь читаю. Часа в два или в три чувствую, что замерзаю насмерть. Думаю, что родители уже спят, пробираюсь крадучись в кровать.

Утром обнаруживается, что пылаю — 38°, т. е. +38°. А «наши» уезжают на все каникулы в Красновидово — возлюбленный Можай. Как же это без меня? Я уехала через 2 дня; не помню, при какой температуре и обстоятельствах. А там, а там! Там все сверкало — земля и деревья, сам воздух в искрах. Там можно было ходить по улице в одной ковбойке — какие еще градусы?

А любовь брата (родного) — (первая) на первом курсе, она поразила не только брата, но и меня: овалом лица, мелодичным смехом, уверенными сужденьями, ну и тем, что жила она в Доме на набережной! В большой квартире с ванной! (мы-то мылись в комнате: два таза — в одном стоишь из другого кружкой поливаешь на себя и мимо. Младшей школьницей я с детской непосредственностью разглядывала голых родителей. Потом это дело прекратили). А первая любовь, судя по всему, жила счастливо с младшей сестрой, отцом и бабулей - сушеным фараончиком. Мать, правда, по рассказам, удавилась несколько лет назад. Отец появлялся нечасто, с какой-то женщиной, и какой-то невзрачный, хоть и размером крупный, ничего почти не говорил.

Влюбленная пара стремилась вон из города под сень лесов и лугов. Зачем-то прихватывали меня, я думала, что я нужный член треугольника. На их любовные утехи я не смотрела, естественное чувство подсказывало прогуливаться в недалеких окрестностях. Но бывали и наблюденья. Плавали однажды по водохранилищу на надувной лодке и купались по весне — только лед сошел, верба цвела. У нашей возлюбленной обнаружилась черная немытая шея. — А! велика важность. Так и я, и брат, мы оба подумали.

Она довольно скоро ему наставила рога. Это было похуже. Я за них страшно волновалась, горячо и неумело молилась. Я успела полюбить ее и потом никак не могла раздружиться с ней и прощала ей рога: она так и раздавала всем вокруг хорошим людям. Я навещала ее в месте, про которое она говорила: «Здесь «аборт» говорят без дрожи в голосе. Можешь спокойно спросить, я выйду». А я хотела, чтобы у всех было все хорошо.

В родительских экспедициях мы больше не участвовали. Ну что ж! Пошли своим путем.

Предполагалось, что после работы на Красных глинах отец в будущем сезоне повторит съемку. Сравнение двух карт одного места, сделанных с промежутком в год, покажет скорость эрозии, т. е. размывания земли водой. По каким-то причинам отец туда больше не поехал. Не пустила ли она его, или сам, или Институт? Но та работа не пропала даром: он нашел главное, свое. Эрозия, язвы земли стали его заботой на последующие годы. Он ездил по степным районам, где овраги съедают чернозем, и в полупустыни, где ветер срывает незащищенный плодородный слой. Потом были экспедиции в Китай, там в Лёссовом бассейне Хуанхэ — Желтой реки «почва уходит из-под ног у китайцев». Я представляла себе, что китайцам уже некуда поставить ногу, а последний желтый лёсс уплывает вниз по реке и красит в желтое Желтое море.

Мама стремилась ездить с ним, разочек съездила, но Институт географии воспрепятствовал этому. Особенно настоятельно было ее желание попасть в Китай, где отец работал три сезона, но уж это — извините. Но уж зато отпуск отменять не моги и думать. Каждый раз в какое-нибудь хорошее местечко: на Рижское взморье, в Молдавию, Черное море, Телецкое озеро — это вместе. Он ехал с багажом редактуры-корректуры, с верстками-гранками, докторской диссертацией. Практика и теория шли рука об руку, он издавался, читал лекции, оппонировал диссертациям. Маме он тоже написал диссертацию. Она со степенью кандидата биологических наук пробовала поработать в 3-4-х местах, но дело не пошло. Там были «плохие начальники». Это обсуждалось бурно дома, и мы их фамилии знали наперечет.

На сборища эсперантистов, Тендаро, они ездили вместе. Он читал доклады на эсперанто об охране природы. Это он придумал, насчет — «не надо ждать милости от природы, взять их у нее — наша задача» — все обстоит прямо наоборот. После него, позже, появилось слово «экология». Он говорил об охране природы, и это было аполитично и даже рискованно. Но он бился за это как рыцарь — нет, не печального образа. И писал по-русски и на эсперанто и докладывал в Финляндии, в Болгарии и даже в Париже. Он, беспартийный, с подозрительным эсперанто и вредной идеей не обирать природу, был выпускаем за железный занавес, просто чудо. А маму за рубеж не пускали. По СССР ей никто не мог запретить ездить на Тендаро, хотя на языке она не заговорила, кроме нескольких приветственных фраз и улыбок. К нам приезжали домой со всего мира эсперантисты: болгары, венгры, японцы и как-то жил индонезиец с зеленой звездочкой на лацкане, и отец со всеми запросто говорил, как с нами.

А мы тем временем жили самостоятельно. Брат все время в Университете, или на практике под Можаем, или в первых своих сибирских экспедициях. Я летом сдана знакомым в Латвии или отправлена на милый сердцу Иссык-Куль, Карабаткак к старому ботанику коллектором, в придачу к двум студентам (студенту и студентке). И он, начальник, меня, школьницу, все время ставит им в пример.

Конечно, мы обе, студентка и школьница, были влюблены в студента. И однажды мы втроем выехали на работу на лошадях. Вдруг заметили, что он, студент, отстал. Вернулись — он лежит на земле под лошадью белый-белый. Сердце. Организовали его транспортированье вниз, в Покровку. Всем было очень страшно. На станции уже была смерть молодого человека от сердечной недостаточности — высота убила. Но нас, самых близких людей, не пустили сопровождать. Нас не взяли! Мы жаждали каждый день, каждую минуту узнать, что с ним, но не было ж телефона, не было связи. Кто-то вернулся снизу, сказал, что его отправляют дальше во Фрунзе на самолете (вызвали специально!). Тогда мы заседлали лошадей без всяких спросов и погнали вниз. Но опоздали! Его увезли. После 20-ти километров скачки мы поскакали дальше. Не за ним, не за самолетом, просто без цели, без дорог. Закат кровавый все не сгорал, лошади неслись уже по каменистой пустыне Прииссык-кулья. Нам бы вспомнить про Печорина, который загнал свою лошадь, догоняя любовь. Потом я осталась одна, та вернулась. Моя любовь была больше и верней, страстней и опасней. Лошадь уперлась в берег Иссык-Куля, светлого в потемневшей оправе. Назад тащилась шагом, сквозь туман кремнистый путь блестел.

Мир совершенно пуст, и нечего в нем делать, хотя сезон рабочий мгновенья длит и длит. И жизнь все продолжается, хоть лучше бы ей здесь остановиться. И ничего не жаль. Но вот и все. И все. Конец. В Москву. В купе я еду «мягкого вагона» (других билетов не было), но я — на крыше, чтоб от людей вдали. Я, уголья в груди лелея, их раздуваю, мчась через Кзыл-Кумы — пустыни красной пасть. Откуда я бегу, куда стремлюсь — не знаю, глотаю черный дым. (Паровоз тащил угольком распалившись.)

Письмо: «…доченька, очень беспокойно за тебя, особенно после несчастья с Алешей. Если успеешь, сразу напиши или телеграфируй. Это очень важно для мамы. После случая с Алешей она все не спит, первые дни не ела и все плакала и, в общем, чувствует себя очень скверно.

О себе трудно написать так впопыхах. Мелькают города, учреждения, люди, я даже не успеваю записывать в дневник нужные наблюденья. Когда будешь выбирать профессию, никогда не поступай в начальники.

Пап»

Алеша и Наташа, его новая невеста, чудом остались живы, третья студентка погибла. Я тоже побывала в аварии, хотя не так близко была от края, они не узнали. Но беспокойство и забота отца сначала о матери.

Писал мне в Среднюю Азию:

«Ну, а ты собираешься ли со своего Карабаткака слезать? Или думаешь с отвращеньем о школе? Может, меня вызовут в сентябре на денек в Москву, тогда увидимся. А то приблизительно до 10 октября…

…Я еще не рассказал, как сюда приехал. Мне сказали: выйдете в степь, увидите палатки. Я сомневался, что за 4 км можно увидеть, но оказалось верно. Сначала на небе показались два больших конуса. Они все росли, надувались, растекались как кисель, отрывались от земли. Потом осели, съежились, стали маленькими и ужасно далекими. Это фантасмагория продолжалась дважды. Наконец они умножились и присели на свои места. Миражи окружают нас целые дни. Особенно забавно, когда на горизонте идет поезд-привиденье. Между вагонами большие промежутки и извиваются они как червяки.

Лагерь стоит на совершенно пустом месте. Палатки выстроились квадратом. Уборные вырыты глубоко в земле — никаких строительных материалов нет. Главная еда в экспедиции катык (снятая простокваша из кипяченого молока). Для питья на столе всегда стоит бидон с кумысом. Дует постоянный ветер, срывает палатки, от пыли нельзя дышать. Однажды через столовую (под навесом) прошел небольшой смерч. Он высосал без остатка всю окрошку из миски Софьи Давыдовны и влепил ее в физиономию Алексею Федоровичу.

Эта пустыня стоит на водяной прослойке. Ходили с гидрогеологом, он замерял колодцы и брал пробы воды, без конца пробовал на вкус дрянную воду (минерализация) и выплевывал.

Видели верблюжью ферму, подружились с верблюжатами. Большие верблюды до того благовоспитанные — не плюются. Они сейчас гладкие, стриженные. Горбы тугие, стоят торчком. Одна молодая верблюдица лезла ко мне целоваться, терлась губой о щеку. Вот какие победы я тут одерживаю!»

Эти письма — наивные картинки, а я уже не ребенок.

Опять за парту? Дождливые сентябрь-октябрь залили пламя, потянулось время.

Из походов мы с Бледнолицым братом возвращались (я не домой), в коммуналку. Та мама была вдовой летчика, погибшего в 42-м. Своих двух дочерей она не отпускала из дома, не проверив, как умыты, как одеты, куда идут, когда придут. Меня она принимала и опекала, и я в их доме бывала больше, чем в своем. Мы с Бледнолицым братом решили еще больше побрататься и поменялись шапками. У нее был отцовский кожаный шлем коричневым мехом внутрь, у меня — шапка-ушанка матерчатая с серой мерлушкой. Родители купили ее с рук на Тишинском рынке. И вот мы поменялись, и получилось хорошо. Но моя мама посчитала, что наша шапка лучше, и позвонила, и уязвила ту маму. Та заплакала, сказала, что это шлем ее погибшего мужа, командира эскадрильи, и что она не позволит. Итак, мы по Москве ходили в своих, а за Москвой в побратимых шапках.

Когда случилась всенародная давильня по случаю конца Тирана, мы с Бледнолицым не преминули поучаствовать. Родителей опять не было, мама утащила отца куда-то в Сухуми-Батуми. Да, родители проглядели момент. Мои-то ладно… Как это та мама — Бледнолицего — как разрешила мне увести свою дочку?

Новостью мы были поражены, хоть и не огорчены. Услышав по радио, что назначено прощанье в Колонном зале, мы подскочили и понеслись из Кривоколенного по бульварам вниз к Трубной, к той воронке, которая собирала народ со всех прилежащих улиц-переулков. И собрала. сколько — никто не знает — таких же ошалелых хоть и взрослых людей, обратившихся в стадо свиней, одержимых бесом и бросившихся в пропасть. В узком горле воронки уже давился алый сок. Нас придавили, и бесы повыскочили из нас. Здоровый животный инстинкт подвиг нас выбираться наружу, применяя локти и коленки и все наши юные силы. Мы вернулись на исходные позиции, но не расстались с убежденьем, что для нас нет ничего невозможного. На следующий день явилась мысль, что Наташа, братова невеста, находится в нашей квартире в проезде Серова (в отсутствие наших родителей), а прописка ее — на Пушкинской. И вот она с дорогой душой отдала мне свой паспорт со своей пропиской, и мы, две беспаспортные, безумные, безнадзорные особы, поскакали на прорыв. Ни возрастом, ни чертами лица, ни количеством своим не походили мы на то, что значилось в этом паспорте. Но мы преодолели барьеры и кордоны и влились в иссушенный поток безмолвных людей. Они шуршали ногами, как песчинки в песочных часах, сока в них не осталось. Запомнился один только мальчик, оказавшийся тут, без взрослых, он не потерял вкуса к жизни и говорил, что там, в среднем теченье сухой реки, такая куча галош! Но парных нет.

Нас внесло теченьем в Колонный зал. Это тот Колонный зал, где устраивались пышные казенные елки? Это тот Колонный зал Дома Союзов, откуда союзы эти шли почти поголовно на расстрел (но мы этого тогда не знали, нам не говорили родители об этом, сами были бы рады не знать). Это тот Колонный зал Дворянского собрания, куда на балы — на ярмарку невест везли — едва ли не Татьяну Ларину. Но об этом забыли решительно все.

Вот вместилище того, к чему стремятся сотни тысяч; того, что внушает какие-то монструозные чувства, что стараются запомнить на всю жизнь. Быстро движется поток мимо.

Внутри ритуального пространства, где из цветов был высунут желтый нос и кто-то стоял по стойке смирно, мы, проходя, старались запомнить это, достававшееся дорогой ценой, но мне запомнилось другое: что подружка моя рванула с головы шлем отца своего — она не признавала такой дискриминации, что только мужчины снимают головной убор. Я не сняла своего треуха: то ли скверные подозрения у меня были насчет покойного, то ли просто шапки не было, не помню.

Итак, мы достигли… Но на следующий день в школе мы узнаем, что наша одноклассница три дня как в нетях. Мы добыли ее маленькую фотографию и побежали по каким-то пунктам ее разыскивать. Говорили, что по моргам пойдут сами учителя. Но еще через день эта подруга притащилась сама, с разутой ногой, оборванными пуговицами и крючками лифчика. Может быть, это было не вполне так, а запомнилось воображаемое? Да, величие момента мы чувствовали: надо было присутствовать, не проспать. Мы и присутствовали.

## V. ТУСКЛО СВЕТИТ КЛЯКСА, СОЛНЦЕ ОТРАЖАЯ

> Тускло светит клякса, солнце отражая.

> Дремлет латинистка, словно чуть живая.

> За окошком грязным день стоит весенний,

> А в углу на парте спит Сергей Есенин.

> (Собственное!)

Я на уроке пишу стихи. Первые!


О! О! О! Оказывается, во мне есть Это! Томик Есенина подарил кто-то из мальчишек, сопливых поклонников. Синяя замусленная книжка, довоенного издания, потому что вся уже наизусть, я ее вдохнула сквозь щель в крышке парты. Есенин, запретный плод тех лет, был сладок, но только при латинистке можно положить его на парту, потому что древнегреческая латинистка со своего Олимпа была выше этого, она не тронет, не станет обнаруживать нас с Есениным. Тогда, кстати, заходя впервые в книжный магазин, спросила я, нет ли стихов, какого-нибудь поэта, — продавец усмехнулся. Я догадывалась, раз есть Есенин, может быть, и еще какие-нибудь поэты есть?

Начиналась весна, лучшая из весен!

Приседали сугробы, громыхали грязные ручьи живой воды, хотелось из них напиться. В глазах сверкало и блистало, посещение школы стало пунктирным, а потом его не стало. А экзамены зияли. Сочиненье на тему «Патриотизм Маяковского», хоть и недописанное, досадно прерванное на середине, вознесло меня — и не только в своих глазах — до небес. Дальше математика — ништяк, Пифагоровы штаны во все стороны равны.

А школа, она всегда некстати, когда жжет внутри любовь, снаружи — майское солнце. Мы блуждали компанией где-то под Красногорском целый день. Пили березовый сок, сделав надрез на коре, венками увивались из чего-то весеннего, пережившего зиму. И был такой эпизод. В лесу на земле нашли птенцов, довольно крупных, голых уродов, слепых. Они разевали рты, когда мы их брали на руки. Мы постояли, подержали, ну что? Положили их назад на палые листья, проткнутые копьями новой травы.

Ночью горела шея, обожженные плечи, кажется, была температура и знобило от этих птенцов, которые там на земле.

С первой электричкой я доехала до Красногорска, шла несколько километров, и надо же! Нашла птенцов. Они холодные, твердые с тяжелыми гузками, с иглами вместо перьев…

Вернулась, успела на экзамен. Какая-то теорема про две окружности, а между ними какие-то касательные. Я все знаю, но что им нужно, этим касательным от этих окружностей? Ну, тройка. Я не хочу, не надо мне больше ни разновеликих окружностей, ни разнохолодных птенцов…

А дальше химия… Бледнолицый брат, имея от природы прилежный характер и маму, четвертую четверть не разгибался над пройденным материалом. В частности, по химии изготовил шпоры, в которых пухлый учебник вместился в рулончик, а рулончик вмещался в трико с резинками, почти не выпирал под юбкой в складку. Экзамен по химии в моей (новой школе) был раньше, чем у Бледнолицего, и я взяла клубочек в мешочке и, приделав его в заветное место, вошла и взяла билет. Ничтоже сумняшеся, я, потянув за конец, выкрутила из-под резинки нужный номер, переписала на белый листок и вышла с достойным видом. «Вы какой билет отвечаете? — спросили меня. «Какой?» — «Прочитайте вопрос!»…Брат мой, друг мой, все написал отлично волосяными линиями, но перепутал номер билета! Меня отпустили с миром, в этой школе не ставили двоек на выпускных.

После такого пассажа наша дружба — воинствующих нескладёх — упрочилась. Ради нее я отправилась в старую школу просить (требовать), чтобы ихнюю нескладёху перевели во вторую смену (сдавали в две) и чтобы я могла после своих экзаменов успевать помогать ей (так же успешно). Я пришла в кабинет завуча Щуки и, нагло глядя в ее щучьи глаза, изложила. Бывало, за один такой взгляд она вызывала родителей, а теперь — фигушки! Чего добилась я? Позволили мне выйти вон. Дела складывались скверно у Бледнолицего, а причина была в том, что дух времени в той школе претворялся так, что учительский коллектив выявлял, обнаруживал, сообщал куда надо о слабых учениках. В этом была идейность, неподкупность, принципиальность. А в моей новой школе был другой пафос, такой, что достигнуты такие показатели успеваемости, что неуспевающих просто нет и быть не может. Количество золотых-серебряных медалей больше всех школ в Москве. И влиятельные родители где надо замолвливают словечко, и у Панны-Ванны — директорши — в результате получается загранпоездка в подарок! А тогда — это не сейчас. Нельзя описать, что это такое. Панна-Ванна в каждую характеристику своей рукой приписывала «Поведение отличное». И мне тоже. А Бледнолицему не дали аттестата! Оставили на второй год в десятом классе! Неслыханно!

Эта история стала поворотной в характере и судьбе Бледнолицего. Нахмурив брови, набычив лоб, проглотив страшное оскорбление, пошла она целенаправленно, упрямо, въедливо, мощно на супостатов жизни. И оно дало свои плоды.

А моих родителей опять не было. Вот и экзамены кончились, и выпускной вечер впереди… Мне оставлен материал на платье ярко-голубой с белыми запятыми, а на ноги что? Лыжные ботинки или резиновые тапочки? Чужая мама мне шила, и что-то было на ногах. Предстояло готовиться к вступительным в Университет, но трудиться за письменным столом я от отца не унаследовала. Сидеть, мечтать, рисовать фигурки. Я была лентяйкой в отличие от Бледнолицего…Ничего я лишнего и неприятного не делала. Не случайно наша классная дама, которая преподавала французский, говорила: «Ну, это только Арманд могла додуматься!» Я писала три t, соединяя одной перекладиной:

Буду я еще три раза какие-то фиги-миги рисовать!

И вот я одна в комнате 9 м2 с пианино (рояль продали и еще долго судились за него), с книжными полками до потолка, дубовым шкафом (подарок отцу на 1-й день рождения. Прадедушка с прабабушкой подарили. Говорят, что няне мой трехлетний отец не разрешал наводить в нем порядок. Поддерживал сам: игрушки и белье были точно на своих местах). Этот шкаф стал буфетом и гардеробом для всей семьи нашей. Кочевал следом почти 50 лет. Две кровати, правда детские. Если мы с братом распрямлялись, то коленки свешивались. Столик для занятий и круглый обеденный посреди.

В эту комнату друзья мне притащили два велосипеда, да мой один (французский, на котором отец драпал 16 октября 1941 года. Велосипед побывал в эвакуации, вернулся с Урала). Для начала я решила починить велосипеды, потом взяться за подготовку в ВУЗ. Я варила в тавоте цепи. Вонища! Разбирала задние втулки. Из них сыпались подшипники мельче гороха. Их надо было выбирать из щелястого пола. Работы было много, спать не приходилось. Явившись ко мне однажды, Бледнолицый застал картину: три велосипеда на дыбах, как цирковые кони, никелированные их части завешены газетами — это потому, что они своими бликами стали самовольно плавать у меня в глазах, перемещаться. А я под столом на четвереньках, я собираю в горсть блестящие шарики, и кажется мне, что получится из них слово «вечность», когда найду последний. В какой-то день велосипеды поехали. Я что-то ела в те времена и потом обнаружила в углу стопку немытой посуды, в ней завелись червяки. Я решила, что надо для прочищения головы что-нибудь выпить, купила бутылку плодово-ягодного вина. Выпила до половины, но мозги не прочистились, наоборот. В конце концов надо же вздохнуть и сменить род занятий! И вот мой дружок повел меня в Коктейль-холл, модный (или единственный в Москве) ресторанчик. Я нагладила юбку в складку и зубным порошком по влажному набелила резиновые тапочки. Потом, когда они высыхают, потопаешь, и остается черный след на белом облаке. Этот Сережка — хозяин одного из велосипедов — в Коктейль-холл он пригласил потому, что был моим поклонником (не единственным), и потому, что он единственный в компании имел карманные деньги. А деньги ему давал его отец-правдист (работал в газете «Правда» на улице Правды) и переводчик Джамбула («…славили степи батыра Ежова!»). Отец был вдовец и пьяница. А поэтом на самом деле был Сережка: легко писал стихи, голубоглазый, кудрявый, в наших масштабах — Сергей Есенин.

В их семейном альбоме была фотография: акын на ковре обнимает славного малыша, посаженного на бархатную подушку с кистями. Из того же источника мы знаем подробности про жизнь аксакала. Московские батыры позаботились, чтобы холодеющему старцу не было бы неуютно в его остывающем времени, и назначили ему юных гурий — опекать, согревать, купать, одевать-раздевать славнейшего. Нет, таких фотографий не было, но рассказы были.

И вот я первый раз в жизни приглашена в ресторан. Мы расположились за столиком внизу, а на второй этаж вела лестница, по которой поднимались — не нам чета. Сережка толковал про какой-то «маячок». Ему принесли: в узкой рюмке сверху красное вино, пониже яичный желток, потом зеленое внизу. Я сказала, что это не маячок, а простой светофор. Мне тоже что-то принесли, но инстинкт подсказал мне ничего этого не трогать. А наверх тем временем поднималась дива. Диво-дивное. Он сказал, что в этом сезоне модный цвет салатовый. И действительно, на ней было салатовое, плюс много обнаженного (ну не так как сейчас) золотого загара. Пока я глазела, он выпил еще маячок, причем особенным заглотом, и еще. И обмяк и подурнел. Подошла старая уборщица, пожалела нас и посоветовала мне его увести. Он вынул из кармана горсть мятых денег, положил на столик, и мы отчалили. Мы шли пешком, на скверике Театральной площади он завалился в стриженные кусты и барахтался. Я подумала гордо уйти, но передумала, вспомнила рассказ Горького «Страсти-мордасти» и что мне давно хотелось так же поступать, как юный Горький: вытащил из лужи пьяную шлюху и отвел домой. Еще и чай с баранками пили. Так и я вытащу Сережку и приведу к себе домой. Я извлекла моего дружка из колючек и за рукав его хорошего пиджачка привела к себе домой, уложила на диванчик-недомерок, а сама на свою недомерочку. Проснувшись поутру, обнаружила его диванчик пустым и мокрым. От этой новости я из Максима Горького превратилась в королеву Марго, не склонную прощать. Но потом снова решила, что нужно любить всю эту жизнь, и ходить босиком по этой земле, и встречать всяких Челкашей… А с Сережкой будет видно.

Он смутился, пропадал, но кто-то из нас, не помню, этот казус преодолел, и он купил билеты на джаз Утесова. Джаз в СССР пробился, как трава сквозь асфальт соцкультуры. Но раз такая редкость (с Запада!), золотая молодежь на травку повалила пастись. В этих кругах ухажеры даму, плюс ко всему, угощали. Сережка купил два пирожных «Наполеон». Из-за них мы опаздывали. Уже началось. Пригибаясь, мы несемся на свои места в первом ряду с «Наполеонами» в руках. И вот, вкушаем звуки джаза, гнусавое пенье Утесова и чудные пирожные, обсыпая крошками себя и соседей. От саксофонов Сережка без ума.

Тут вскоре и подступили вступительные экзамены. Еще раз начистив тапочки, я потопала, оставила следы на белых облаках и отправилась в Новый Университет, только что отстроенный зэками и сиявший, и сверкавший величественными статуями. А размер! А размах!

Встретившись перед Храмом науки с девчонкой из юнговской компании — она тоже шла на экзамен, — мы присели на широкие ступени, поглядели вверх, где наша мечта, растворяясь в синем небе, все выше, и выше, и выше, золотым шпилем соседствовала с солнцем. И мы сказали друг другу откровенно, что вот здесь, начиная с этих ступеней, у нас будут прекрасны и лицо, и одежда, и душа, и мысли.

Мы пели в походах:


Наукой наш корабль зовут и юнги мы на нем

Пусть ветры — волны снасти рвут, но мы вперед идем.

Ответим на любой вопрос, загадки дальних стран

Ведь юнга — будущий матро-о-о-с, а то и капитан.


Это был наш гимн, который мы пели стоя. А теперь будет:


Где бы географ ни был

В пустынях Азии, в лесах Сибири —

Всюду родное небо,

Родные дали и родны-ы-ы-е шири.


А в конце пелось:


Знамя Страны своей,

Пламя души своей

Мы пронесем

Через миры-ы-ы-ы- и века-а-а-а…


Гимн Геофака. Студенты тоже вставали. Геофак мог бы догадаться, что на его суровую стезю вступает отряд. Вслед за знаменосцем — нашим отцом (ушедшим далеко вперед) — его сын и сноха. А там с небольшой паузой строем — Школа юнг. Его дочь — правофланговым. Три одноклассницы (школа женская) и мальчишки, преимущественно с окраин, хулиганы и двоечники из неполных семей. А отцовских аспирантов, диссертантов и претендентов… кто бы посчитал! Сколько народа в его магнитном поле?

В стороне от этого корпуса будущих и настоящих географов Леня Шрейдер, технарь, хотел дознаться истины: что есть география. Вследствие своего философского ума и глухоты Леня общался со Спинозой, Шопенгауэром, Кантом, ну и ближе к делу — с Оуэном, а еще немного ближе с академиком А. А. Григорьевым — директором Института географии АН. Вычитал в какой-то его статье: «География есть совокупность двух или нескольких географических наук». Леня, имея воспитанное философское мышленье, возмутился и писал отцу:

«…Тут нарушено правило научной терминологии, ибо нельзя определять географию через географию. А какая польза самим географам от общего понятия географии? В том, что оно делает их географами?

Несомненно, существует понятие географии и, если избегают слова, то не избегают понятия. Что общего между географией индейцев, медведей, государств. фабрик, ворон и т. д. Ясно, оно в том, что указывает на размещение их на земле. Вероятно, географию ворон можно рассматривать как часть зоологии и как часть географии. Сии птахи могут быть интересны орнитологу и узкому специалисту — вороногеографу.

Для постороннего человека неважно, есть ли география наука или система наук. Но ведь и система должна иметь начало системности. Мне думается, оно есть Земля как место обитания людей. Пусть можно лучше выразиться, это не меняет сущности дела.

Наблюдение поверхности Земли, ее описание, ее изображение — вот начало географии, давшее ей имя. Однако немыслимо наблюдать природу безо всякого участия мышления. В самом деле, наблюдая расположение на Земле субъектов А, В, С, я должен знать разницу между ними, например, отличать козла от черепахи, т. е. должен знать о них и об отношении между ними и другими элементами органической и неорганической природы.

Да, вообще чужая жизнь для меня есть транссубъективная реальность, данная в единичном понятии, — разумеется через посредство восприятия…»

Леонид Давидович Шрейдер написал отцу еще много писем на эту тему и еще больше черновиков с вариантами. Он и получил не одно письмо в ответ. Например:

«Дорогой Леня, это конечно, свинство — отвечать на письмо через 2 месяца, но все же свидетельствует о некоторых признаках раскаяния. Моя жизнь, и раньше крайне суматошная, теперь осложнилась тем, что меня силком загнали в начальники довольно большой, разношерстной и недружной оравы научных и технических работников (географов, гидрологов, картографов, почвоведов, агрономов и пр.), именуемой Эрозионным отрядом Комплексной полезащитной экспедиции. Летом мне эта орава наделала много хлопот, и сейчас верчусь, как очумелый, едва успеваю представлять планы, программы, отчеты, заявки, докладные записки и пр. Занимаемся мы делами сугубо практическими: вопросами землеустройства колхозов, введения травопольных севооборотов, проектированием лесных полос, прудов, систем орошения. Я совсем заделался агрономом и с удивлением заметил, что старинный опыт нашей Колонии мне идет на пользу. Проталкивание организационных мероприятий заставляет постоянно крутиться в 4-х министерствах и даже более высоких инстанциях. Может быть, эта деятельность и принесет какую-то пользу, если раньше мне не оторвут голову, так как я избрал неблагодарное амплуа разоблачать глупость, бездушие и бюрократизм. Но душа тоскует, т. к. все это по линии второй цели науки — утилитарной.

Да и вообще науки на моем пути стало маловато, в особенности — "поэтической" — твоё определение, одна "геотехника". Даже диссертация моя (хотя она тоже утилитарная) засунута на верхнюю полку и 8 месяцев покрывается паутиной, т. к. не может конкурировать с делами, которые ежедневно горят.

Сегодня я первый день в отпуску, и Галя решительно уволокла меня в деревню, чтобы я засел за диссертацию. Но я начал с письменных долгов.

Меня очень радует, что тебя заинтересовала моя статья в "Известьях Географического общества". По вопросу о предмете и целях географии у меня есть большая, пока не напечатанная работа. Пока отвечу более кратко.

Во многом я с тобой согласен, в частности, что определение предмета географии как географической среды — неверно. Мое определение гласит, что предмет географии — географическая сфера, в пределах которой происходит обмен вещества и энергии между лито-гидро- и атмосферой.

Я согласен также с твоей концепцией двойной цели наук. Вот насчет того, что задача географии — давать "всемирную панораму размещения элементов" — не могу согласиться. У географии была такая задача, а теперь она ее изжила и переросла.

Каждая естественная наука должна изучать какой-либо материальный объект или категорию объектов. Познать объем можно, только изучая его развитие во времени и распределение (и видоизменение) в пространстве. Поэтому Кантовское деление на хоро- и хронологические науки неправильно (или устарело). В основе систематики наук должны лежать объекты, а не методы и не точки зрения.

Из-за отсутствия у географии более-менее стройной теории и, в частности, логичного определения предмета, происходит кавардак в школьных и вузовских программах, прямым результатом которого является совершенная неподготовленность кончающих географов к деятельности, в частности по преобразованию природы.

Надеюсь после отпуска к тебе заглянуть и поговорить поподробнее.

Даня»

А что думают о географической науке отцовы дети? Сын — отличник — не говорит об этом, немногословен. Просто учится на геофаке. Ну а дочь? А дочери, т. е. мне, надо всякий ландшафт пожирать, что называется, глазами, вбирать в себя. Страстная страсть: и каждую росинку, и паутинку в росинках, и божью коровку, и снежные горы. И еще лес. И каждый миг — остановись, мгновенье!

Чтобы с этим избытком совладать, я стала фотографировать. Сначала на громоздкую допотопную камеру и проявляли и печатали с Бледнолицым братом на кухне с красным фонарем любительские: недодержка — передержка. А потом — ну это позже — появились цветные диапозитивы, названные по новой моде слайдами. Компании собирались и смотрели на экране — диво дивное! Я стала делать слайдо-фильмы с текстом и музыкой. Мой знаменитый: «Путешествие вдоль Оки» по Солженицыну — с десяток лет ходил народ смотреть, самого Солженицына я приглашала из Рязани приехать. Но он ответил письмом, что некогда ему смотреть всякие слайдо-фильмы, дел много.

Да, в общем была у меня страсть к объекту Земля, а к предмету география — пока неясно. Наверно потом придет.

В год моего поступления в Университет был достроен кооперативный дом. Отец потратил на то, чтоб это совершилось, массу усилий. Начиная с проекта, и потом всякие технические, юридические и организационные проблемы. Наверно, больше всех сотрудников Института отец бился над этим строительством. Ушли все силы, все деньги из прорехи в обоях с предыдущей квартиры. Мама выбрала на плане трехкомнатную квартиру с двумя эркерами и балконом. С приятным видом, на южную сторону.

К этому времени брат женился, и уехали они по распределению на Север. Но одна комната называлась торжественно Алешиной, другая папиной, а третья была моей. И хотя маминой номинально не было, никто ни в чем не сомневался. Она с энтузиазмом занялась приобретением мебели, ковров (значит, еще в какой-то прорехе застряли денежки). Она увлеклась разведением домашних цветов и волнистых попугайчиков. Цветов стало скоро столько, что горшки громоздились друг на друга. Мрачное тропическое дерево филодендрон разрасталось угрожающе быстро. Оно требовало ящика все большего размера для своих корней и больше света для своих очень крупных темных листьев, больше, чем отец за своим письменным столом. Этому филодендрону не было никакого удержу, в то время как остальные цветы скоро заблошливели, обмотались паутинкой, обсыпались тлей. Попугаи пытались плодиться, но дохли. Мама прикупала новых особей. Но она в то же время не хотела быть несвободной от забот, и тогда отец поливал цветы. А если они уезжали, он заранее носился по городу, пристраивал огромную клетку с попугаями.

Прощай старая жизнь! Здравствуй новая жизнь в собственной комнате!

Не странно ли, что могучим теченьем относило меня от этого вожделенного, лучезарного, так долгожданного? Я удалилась, но отец, он присутствовал в моей жизни. Ну да, я вышла из его ребра. И если я пишу о себе, о своих похождениях, то это только предлог и предисловие, чтоб сказать о нем. Но вот в эти времена я как раз старалась в родном доме не жить, не быть, а стремилась я жить и быть в общежитии, что естественное юношеское состояние, дома оно считалось пороком, но и университетская администрация боролась с нашим братом и сестрой. В новом здании Университета общежитие с комнатками на одного студента. После 10 вечера комендант делал обход. Запертые тихие комнаты (собственно бордель) он не имел возможности репрессировать, а наша компания, человек 12 в одной комнате — горланит песни, пьет водку и закусывает кислой капустой. Разве это не занятье студентов всех времен и народов? «Крамбамбули, отцов наследство!..»

Через проходную после 10 не пускают. Дело простое: как стемнеет, перелезть через чугунные ворота. В длинном ватном пальто (опять!) и с чемоданчиком конспектов — зачеты же! По ажурному литью лезу на уровень 3-го этажа. Ножку дивную продеть — и все! Наверху цветок на витой ножке зацепился за мой подол, и я повисла. И сколько же висеть? До рассвета, когда вызовут пожарников? Или вылезти из хламиды, раздеться на весу? О радость! Цветок обломился, со звоном улетел! Навсегда! Освободил меня. Подол порвался — ну и что ж! Вот я уже на этаже. Мы будем петь и гулять до зари! На всех бутылка водки, а песен до фига.

В первые университетские времена мне случилось два раза целоваться (с разными!). А узнал бы отец, я бы провалилась сквозь все 18 этажей! Интересно, что брат пошел по этой части дальше и раньше, но он не гусарил так неосмотрительно и хорошо учился.

На самом деле происходил робкий целомудренный роман со школьным другом, с Сережей (Есениным). Этот Сережка так и не кончил школу, прогулял, пропьянствовал. Папа-правдист — устроил его на завод токарем-фрезеровщиком. Через год случился призыв на целину. Папа-коммунист шикарным (отчаянным) жестом отдает Стране своего кудрявого мальчика, который, бывало, на бархатной подушке сиживал рядом с акыном Джамбулом. Может быть, папа и не мог иначе, он должен был отправить первым своего комсомольца-добровольца по зову Партии. Ради этого случая в квартире на улице Правды был устроен прощальный вечер. Сережка созвал всех друзей из Школы юнг и всех комсомольцев завода «Фрезер» — передовой отряд целинников. Длинный стол уставлен разноцветными бутылками и богатыми закусками. Я между Сережкой и Толиком — заводским другом, он тоже уезжает. В общем, справа — кудри токаря, слева — кузнеца.

Справа и слева наливают мне из всех бутылок. Я не робею: ничто нас на свете не может вышибить из седла! А дальше ничего не помню. Очнулась я утром в пустой комнате на ковре. Бледнолицый брат со мной. Бледнолицый выхаживал меня всю ночь. Как мне плохо, как же тошно, как гадко. И весь день до вечера. Нет, лучше просто умереть…

Целинники уехали. Мы переписывались. О прошлом — ни словца. Он дурака валяет, пишет письма патриотические, я пуще того — идиотические-юмористические. Фотографии любительские распоследнего качества: он на верблюде задом наперед. Я: вдвоем с Золотухиной в одной большой тельняшке и с гитарой.

Как-то сижу на лекции, строчу ему письмо. Изощряюсь в остроумии — вывернуть каждое слово наизнанку. Сидящие справа и слева студенты добавляют мне. Жду ответа, очень. Получаю: «Какая мерзость эти ваши словечки!» Вот так да?! Конечно, он поэт, эстет, но вышло неэтично и нетактично. Что я, не отличаю хороший язык от плохого? Я «Войну и мир» читала летом так, что забывала про работу (это когда меня приняли в 14 лет рабочим в экспедицию). Но это же совсем другое, прошлый век — книжный и разговорный, современный язык! Но хотелось же острить.

А отец? Он только усмехается, а иногда услышит что-нибудь такое, вроде — «чувака с чувихой» — и еще спросит перевод на русский.

Потом как-то тошно стало от «словечек», но и от репродуктора оскомина. И на чем разговаривать? Чем разговаривать?

Стало не смешно. Письмо: погиб Толик. Он заснул в борозде (небось пьяный!), его переехал трактор. Мы с Бледнолицым горько плакали. Все виделся нам свернувшийся в рыхлом черноземе Толик и слепой трактор. Сережка писал, что иногда они спрыгивали с трактора, а тот шел, как на автопилоте. Может быть, это Сережкин трактор или его самого, Толика?

На лето я заделалась в экспедицию. Провожал меня Бледнолицый брат. Стоя в дверях с убийственным выраженьем на лице, она требовала с меня всех клятв и честных слов, что я не буду курить. Она меня всегда хотела поставить на путь исправления руками, просто руками. Но даже опасность опоздать на поезд не исторгла из меня ни одного обещанья. Отшучиваясь и отсмеиваясь, ха-ха-ха — прорвалась я на лестничную площадку. Борьба была рукопашная и кончилась моей победой: моя весовая категория с рюкзаком превышала категорию противника. Дело в том, что курить было противно, вонь внутри организма. Было еще и то, что говорил отец — он лучше лягушку в рот возьмет, чем папиросу (сигарет тогда еще не курили). Но вот он был так далеко и так давно, что слова его еле слышны. В общем, на тот раз обошлось, на поезд не опоздала. Это была экспедиция Института географии, призванная исследовать неразгаданные до сих пор Бэровские бугры — километровые гряды, которые Волга прорезала поперек, обнажая их таинственную внутреннюю слоистость. Экспедиция плавала на научном судне «Галс» — небольшой старенькой посудине с двумя членами команды — капитан и механик — и плюс три человека экипажа: — начальница и ей в придачу двое студентов, чтобы лазить по обнаженьям, обрывистым стенкам и приносить образцы из каждого слоя. И вот я в фуражке-тельняшке плясала на камбузе, отбивая голые пятки, драила шваброй палубу, с капитаном и механиком играла в «Сыщика и палача». Им нравилось, послюнив два пальца, бить меня по запястью (казнить) и клеить мне «козью ножку» с махрой. Самокрутка — это ж не папиросы курить! Горькая, вонючая — зато вид! Пожилые мужики, волжане, с простым темным прошлым жаловали меня. А когда «Галс» стоял на якоре в «молоке» (в тумане), сутками играли в подкидного дурака все, и чопорная начальница с нами.

Письма от отца.

19 октября 1954 г. Москва

«…Ты меня очень заинтересовала известием об открытии тайны Бэровских бугров. Не поставить ли твой доклад для открытия сезона в Географическом обществе? Я нашел две изюминки для своего отделения: Зубов "Арктические ледяные острова" (по личным впечатлениям) и Горнунг "Французская Гвинея" (по личным впечатлениям).

Когда ж ты вернешься?»

Заманиваешь меня в Москву? Юморист ты…

Кончилась одиссея, когда уже шли занятия на факе (факультете), начальница и студент сели в поезд на Москву, «Галс» ушел вверх по Волге (мы работали от Волгограда до самой дельты, до Каспия). Мне было мало, из экспедиции на занятия можно (нужно) было опаздывать по обычаю. Я направила свои стопы в Заволжье, в сторону города Ершова, означенного на конвертах с целины. В рваных «навзрыд» тапочках, с рюкзаком кг 25 и заработанной за все лето суммой, я добиралась в каких-то местных поездах, в вагонах (с клопами!) еще дальше Ершова. С поезда сошла кромешной ночью, ну такой темной, будто погруженной в чернозем. Больше никто не сошел. Под ногами густая слякоть, куда шагнуть — не видно. Какие-то люди мелькнули, я спрашиваю: «Где тут школа механизаторов?» Подошли поближе два парня, что-то посудачили между собой. Один сказал, что он покажет мне, проводит. По дороге завел разговорчик, потом стал протягивать руки. Я всегда резко на это реагирую, весь подростковый возраст был практикой самообороны. Крутанула рюкзаком и так неожиданно и удачно, что супостат упал. Было что-то непонятное в темноте, какая-то пауза, я понеслась вперед, насколько могла под рюкзаком, вслепую. Почему он меня не догонял? Решил не связываться, влип в грязь и пал духом. Я ждала погони, но погони не было. Залихватское чувство мое миновало, и страх был, подгонял, пока не выдохлась, глаза, привыкнув к темноте, различили копнушку сена на чьем-то подворье. Сбросила рюкзак, вырыла в сене нору и в спальном мешке (omnea mea mecum porto) заснула крепко и сладко. Разбудил меня шорох, будто кто-то раскапывал сено. Раскрыла садовый нож. Это от отца наука — возить с собой в путешествии складной ножик. И он всегда имел с собой садовый — ручка и лезвие, загнутое на подобие латинской буквы «S» — только в другую сторону. Мысль пришла, что «тот самый» нашел мое тайное пристанище и надо защищаться. Замерла и жду: сквозь легкую завесу сена показалось свиное рыло. Было утро. Закатав свой спальный мешок и собрав рассыпанное имущество в рюкзак — всегда из поездок я привозила что-то очень ценное, интересное, местное — чилим (водяной орех), воблу — я поторопилась покинуть место ночевки, пока меня никто не обнаружил, кроме любознательного хряка. За ночь грязь замерзла и поседела под пухом инея. Какой-то прохожий показал строения, еле видные на горизонте, — поселок, там и школа механизаторов. Шла легко по степи, морозец подгонял меня и нетерпенье. Вот она школа механизаторов — почти пустое гулкое здание с запашком, и вот он Сережа — вытянулся, похудел, запущенный-заброшенный. Повел меня за руку в общежитие, где спали и не спали пьяные и полупьяные юные механизаторы. Занятий в школе не было, или механизаторы так считали и оставались на койках, играли в карты, скабрезничали. «Вот и всё», — сказал Сережка про свою жизнь. Я побыла там несколько дней. Меня приняли в своей избе местные люди, это был Сережкин приятель — местный Толик. О чем мы говорили — не помню, было не о чем. Сделала пару снимков Сережки с Толиком, и они меня запечатлели.

А потом снова какие-то поезда, общие вагоны без света, с клопами. Доехала до Саратова, окончательно обосячившись. Время от времени я писала домой этим летом, так было принято. И вот зашла на почту, спросила до востребования, — там денежный перевод! Отец послал, что ли, во все приволжские города наугад? Он думал, что я не возвращаюсь, потому что у меня нет денег? Но у меня на самом деле нет денег на билет. Всё, что осталось от плевого летнего заработка — на вокзальный пирожок с капустой.

Сережку я больше в жизни своей не видела — с целины он попал в армию, конечно через Москву, — где я была в это время? Из армии, чуть не с Дальнего Востока, одно ужасное письмо и маленькая фотография — лысый (бритый) и страшно худой. Все лицо как ножик острое. Вернулся из армии, не дал о себе знать. Он покончил счеты с жизнью, в 20 лет. Прошел, как легкая тень, как эхо Есенина. Нас с Бледнолицым вызвонил его отец и на улице Правды сказал нам, что Сережка раздобыл бутылку дихлорэтана, выпил прямо там, в редакции этой самой «Правды». Его спасали в лучшей клинике, оттого долго умирал, целую неделю мучился. Отец его плакал, сморщенный крючок.

Про целину заглохло. Как раньше про лесные полосы Великого Сталинского Плана… Один неугомонный был (и неугодный) никем не уполномоченный, не направляемый — один. В Стране коллективного мышленья! Отец продолжал ездить в свои экспедиции, в районы скверного климата. Засухи, суховеи, эрозия — места непривлекательные — он несся к ним на помощь напоить, удержать снег и дождевую воду, укрыть саженым лесом, как одеялом. Он писал, он выступал с докладами, он стучался во все инстанции про безумье — про миллионы гектар распаханной целины. Оправдывалось все, о чем бил в колокола. Плодородный слой смывали паводки, срывал ветер, овраги въедались в землю. Степь превращалась в пустыню и рождала пыльные бури. Целинники разбежались. Бесчисленные статьи, доклады: «Географическая среда и рациональное использование природных ресурсов». «Наука о ландшафтах» — убедительно для коллег, но дошло ли что-то из доводов разума туда, наверх, до тугоухой Власти — я не знаю. Смог ли отец помочь несчастной Стране? Было это его собственным необычайным счастьем — созиданья, единенья с землей, с людьми. Звучит высокопарно — сам он лучше скажет. Вот, например, письмо.

26 августа 1955 г. Сталинград

«… Вечер посвятил подъему на Мамаев курган. Это не курган, а выступ Приволжской возвышенности, господствующий над городом. Дорога идет по голым, заросшим колючками склонам, которые до войны были террасированы и засажены желтой акацией, жимолостью. Террасы исковыряны снарядами, на каждом шагу прорваны стоком, никто их не восстанавливает… Меня поразило, что на громадном склоне нет буквально метра не усеянного осколками снарядов и хвостами авиабомб. Тропа ими вымощена. И это через 12 лет!

…Спускаясь в темноте, попал в лабиринт ужасных сталинградских оврагов, застроенных трущобами. Совершенно своеобразный тип заселения!..

…Станция лесоразведения занимается облесением всей гряды и балок над Сталинградом, растянувшимся на 60 км вдоль Волги. Кроме леса они разводят фруктовые сады. Контраст поразительный: сизые голые изуродованные оврагами склоны, воронки, свалки, всякая дрянь — и рядом такие же склоны, за 5 лет превращенные в чудесные сады: яблони, груши, сливы, вишни. Их сотни гектаров, и они уже дают очень большие урожаи. На склонах круче 2° они делают террасы, широкие на 2-7рядов деревьев с валиками по краю и на всё подают полив из пруда в запруженной балке (воду качают насосами на 40–50 м). Труд громадный, и результаты говорят сами за себя).

Меня сперва возила на паре лошадей начальница 4-го участка — старая толстая персообразная дама устрашающего вида, но великая энтузиастка и, очевидно, прекрасная хозяйка этого дела, потом сам директор на ГАЗ-59 (усовершенствованном "козле"). При мне приехала комиссия из отцов города и министерства, от которых зависит отвод земли, подача городских сточных вод на орошенье, ассигнования, машины и пр. Почет, которым я пользовался, сразу упал. Гостей повели на склад и подарили по корзине лучших яблок, набили ими ЗИМ. Шансы Сталинграда на облесение сразу поднялись. Я постеснялся идти на склад и в результате, целый день проездив по фруктовому саду, не попробовал ни ягодки, к тому же вообще ничего не ел, но поехали на дубравные посадки и госполосу Камышин-Сталинград…

…Госполоса тянется однообразно, прямая как стрела, от горизонта до горизонта. В ней когда-то было 12 рядов лысенковских гнездовых дубков. За час я не нашел ни одного. Клен, ясень, дикая яблоня, все переплетено в непроходимую чащу, все в колючках, полно мелких гадов, которые облепляют брюки. Над этим всем стоит туча комаров с Сарентских разливов. Я продирался через полосу раз 10 поперек, разыскивая качинский микрорельеф, измучился, раз 5 очищался от колючек, так ничего и не нашел. Но осмотр доставил мне большое утешенье — можно же, значит, выращивать здесь такие дебри!

Вечером переехал на катере Волгу. Напротив города огромный песчаный остров, заросший ивой и тополем. Искупался на закате. Поздно вечером перебрался с вокзала к Синявскому. У него жена на Черном море, а он с младшим сыном живет на холостяцком положении. Приводя квартиру в состояние первозданного хаоса, Синявский кормит меня лапшой, поит вином, угощает тысячей анекдотов, несомненной нецензурности. Сегодня он на день удрал со службы, чтобы свозить меня на Сталинградгидрострой. Мы проехали километров 25 по Волге вверх. Там осмотрели новый город Волжский. Прекрасный город, без единого старого дома, или барака. Дома красивые, каменные, театру может позавидовать Москва, громадный стадион и т. д. Это на левом берегу Ахтубы и в междуречье, где 4 года назад я пробирался по сыпучим пескам через пустынные острова, с вьючным ящиком на плечах, в Джаныбек. Глазам не верится. Но зачем все-таки театр и стадион на 2 года раньше ГЭС? Синявский смеется: "embarrass de richesse!" (затруднения от избытка денег)…

…Огромность плотин, котлованов, эстакад — неописуемо. Бледнеет когда-то виденный Днепрострой. Особенно поразительна канатная дорога над Волгой на двух мачтах с пролетом 840 м. Это работа Синявского. Масса интересной техники. Жаль, нет 14-ти кубовых шагающих экскаваторов. Они сняты с производства. "Машины для изготовления сталинских лауреатов". Обошли другие объекты, разбросанные на 25 км, наконец на такси 30 км по Займищу, Волго-Ахтубинской пойме. Чудесные уголки природы. Аленушка, ты знаешь — твои места!

Выполнил всю сталинградскую программу и 28-го, попрощавшись с Синявским, пошел на пристань. Да, забыл сказать, что накануне был у него в учреждении, где он показал мне много интересного по части:

а) применения теории вероятности для прогнозирования переформирования русел в районе гидротехнических сооружений;

б) измерения скоростей течения реки с воздуха;

в) способов формирования нормального профиля берега на Цимлянском водохранилище.

Билет на пароход я выстоял довольно легко, за 2 часа. Оставшиеся 6 часов посвятил распутному образу жизни. Сходил в кино на "Случай с ефрейтором Кочетковым", трактующий о том, что не следует влюбляться в хорошеньких девушек, т. к. они шпионки. Потом за рупь осмотрел новый городской сад и за полтинник планетарий, подаренный трудящимися ГДР тов. Сталину. Посмотрел наглядные пособия выставленные в саду: армиллярные сферы, теллурии и пр. (чуть ли не в натуральную величину Вселенной). Поднялся на обсерваторию. Там в окуляре на белом фоне видны 3 соринки — это пятна на Солнце. Экскурсоводша спрашивает: "У кого есть неясные вопросы?" — Все молчат, видно, у них вопросы все ясные. У меня нашлось с дюжину неясных, и попросил ее объяснить устройство телескопа, показать мне экватор и диск Солнца и нажатием кнопок заставить вертеться всю башню, и поднимать пол. Словом полтинник оправдал, а то по 17 коп. за пятно!

Наконец пошел в только что открывшийся краеведческий музей. Он очень беден, но это простительно, если учесть, что ему от роду 4 часа. Там все же прекрасная палеонтологическая коллекция. Малость поскандалил насчет перевранных латинских названий ископаемых ракушек и буквы "r", которая везде написана задом наперед.

Еще там есть натуральный картуз Петра I и тросточка его (я ее принял за оглоблю), подаренная в поучение царицынским казакам.

После этих подвигов едва успел на пароход, влетев на него с бородой, но без хлеба.

Целую, Пап»

Может быть, кому-то не видно, но я знаю, что отец думал: пусть яблоки с ветвей срывают члены политбюро, но пусть не только они, пусть все. Он чувствовал овраг, въедающийся в пашню, как рану. Он хотел, чтобы растениям было в самый раз этого тепла и влаги. А степь, высушенная, измученная вековой засухой, стонала: пить, пить! И ее жажду он слышал, внимал всей этой земле. Но никогда он выспренних слов не говорил при том, что восхищался творениями Господа и творениями людей. И всех жалел.

## VI. МОЙ ДРУГ, НЕЗНАНИЕМ ТОМИМ

> Мой друг, незнанием томим

> Ты вдаль шагов не устреми:

> Там правды нет! Будь вечно с Ним

> И с нежными детьми.

> И, если сны тебе велят

> Иди к «безвестной красоте»,

> Ты вспомни безответный взгляд

> Ребенка на кресте

> М. Цветаева

Странные какие-то стихи… откуда взялись?

И что за Цветаева? Не слыхивали про такого поэта.

А младенец… на кресте? Может быть, даже Сережка?


Бледнолицый брат после треклятой школы провалился на вступительных в Университет. Первый же экзамен, сочиненье, я брала на себя. Вертясь перед дубовой экзаменационной дверью, я искала хоть щелочку, хоть дырочку, узнать темы. Наконец, из двери вышел пожилой инвалидик, маленький, слепой, щупая тросточкой. Я к нему — и, демонстрируя полную незаинтересованность, начала выведывать у него темы. Он довольно дружелюбно сказал все три, и я выбрала «Молодогвардейцев и роль партии» — во всех зубах навязло. И понеслась в туалет строчить.

Настрочила, проверила. Входит Бледнолицый, чтобы заложить листочки мои в заветное место и переписать в аудитории начисто. И тут оказывается, что этот слепой наврал: все три темы — ничего общего! У нее глаза и так круглые, а тут стали вообще круглее круглого. С такими она и пошла. Ну и была в результате двойка — и все. Бледнолицый мой пошел на завод «Фрезер» работать токарем — по Сережкиной дорожке.

За зиму Бледнолицый проникся любовью к родному заводу, своему станку; достиг какого-то разряда и уваженья мастера и коллектива. Рабочая гордость чистым синим светом излучалась из глаз; меня пригласил на вечер, посвященный годовщине Октябрьской революции. И вот, только сели в большом зале смотреть заводскую самодеятельность, как с заднего ряда протянулась рука к моему бюсту. Я была скора — обернулась и, привстав, дала пощечину со словами: «Ах ты, сволочь!» И дальше смотрела певцов и чтецов. Но подружка моя всполошилась и увела меня из зала, не дожидаясь танцев, и дальше все торопила до самой платформы Фрезер. Еще на заводе переговорила она с комсоргом и профоргом цеха, чтобы проводили нас. Но провожатые вскоре куда-то делись и не провожали, а на платформе нас уже встречали шесть человек под предводительством обидчика (обиженного) и побили нас. Бледнолицему дали в ухо, мне расквасили губу. Всем даже не досталось по разу ударить. Тут подоспела электричка, и мы попрыгали в нее, а те остались отмечать годовщину революции.

Мы проехали одну остановку до Новой, чтобы у знакомой заводской девицы унять кровь и отмыть куртки: в метро-то придется на свет выйти!

Наутро отец возмутился, узнав о происшествии, а если он возмутился, то не будет сотрясать воздух впустую. Он как раз шел навещать своего старшего друга, профессора Баранского. Это очень известный и почитаемый профессор, автор школьного учебника, но он уже не читал лекции в Университете, старый лев с белой гривой. Он тоже возмутился, услышав отцовский рассказ, и даже вспомнил, кстати ли некстати, как он перед революцией сам задушил подушкой осведомителя или провокатора, в общем — поддержал отца: сволочам нельзя прощать. И они написали в «Комсомолку» все доподлинно, и отец отнес в редакцию. Там посмотрели и сказали сразу, что это не праздничный материал. А главное то, что ваша дочь — очень грубая девушка. На том все и кончилось: «Комсомолка» — орган ЦК комсомола. Не в ЦК партии же нести!

Остался Бледнолицый с легкой контузией, а я с легким шрамом на губе.

Но Бледнолицый продолжал хорошо работать, а я училась очень плохо, просто кошмар. Были хвосты, переэкзаменовка по геодезии и картографии. По второму разу мне удалось блеснуть у профессора Господинова. Но позорище: Господинов — отцовский друг! Физику сдала на пять только потому, что этот физик был пьян вдрабадан. Дошло до того, что, сдав кое-как диамат, я поняла, что истмат — смерти подобно. Я поставила себе пять в зачетку и расписалась, и успела за считаные минуты пятерку поставить в ведомость. В общем, было настроенье веселое, были и песни веселые.


Вставлю перо я в пятую точку

Фай-дули-фай-дули-фай!

И проведу на Венере я ночку

Фай-дули-фай-дули-фай!


Летом я работала в университетской экспедиции под Рязанью. По полям и долам ходила с почвенной лопатой и полевым дневником. Сама рыла двухметровые ямы, сама описывала разрезы, конструировала свою первую почвенную карту. Отряд наш базировался в деревне Александр-Прасковинка. Нас принял на постой крепкий старик. Самый крепкий на всю деревню: дом у него крепкий, сад вишневый и яблоневый. Яблоки уже поспевали, он их хранил на чердаке в гробу, который сработал для себя загодя. Узкий проход в сад охранял здоровенный воинственный петух. Он нападал сзади. Палатки стояли в саду чтоб добраться до них, брали палку. Решили не связываться каждый раз с петухом, ели мы перед домом на сколоченном из досок столе. Смотреть, как мы едим, прибегал мальчик из деревни. Лет четырех, рахитик, а грязен же! До колен черная короста. Порточки ветхие, линялая рубашонка и крестик нательный на тесемочке. Сережа (еще раз в моей жизни), белоголовый, голубоглазый мальчик. Глаза, казалось, даже слишком большие для маленького личика. Ну, мы подкармливали его. Он сунет кусок сахара за щеку и бежать.

Это был год «Рязанского чуда» и обгона-перегона Америки по мясу, молоку и маслу. Население сдавало личных поросят, пометив щетину какой-нибудь метой, а на выходе из приемного пункта получало своего поросенка обратно. Хозяину от этого была маленькая плата, или галочка? Колхозные же свиньи, черные от голода, как борзые псы сигали через забор загона и неслись на колхозные посевы. И колхозники были готовы вслед за ними. Сережина семья не имела ни поросенка, ни огорода. Отец — деревенский дурачок — работал пастухом или подпаском, но где это стадо? Мать Сережи неграмотная, беззубая бабенка, четверо детей. Сережа младший. И вот в 200 км от столицы нашей Родины Москвы в убогой избушке с земляным полом и соломенной крышей еще не было лампочки Ильича. И лучины уже не было! В темноте сидели. Не было при доме нужника, ходили за дом «на двор». Ничего не ели, так и нужника не нужно? Но зато сохранилось там такое: деревенские бабы носили паневу клетчатую, запон (большой фартук, закрывающий все спереди — сзади, сверху — снизу); на голове шлык (валик потолще), а поверх платок домиком — повыше! И каждая баба прятала в сундуке «смёртное» — тот же набор домотканного не при Советской власти тканного. Все чистое. Показывала нам каждая своё, гордилась. И разрешали экспедиционным девчонкам нарядиться-сфотографироваться. Сами только в будничном. А у Серёниной матки и смёртного не было.

Веселились: в общественной избе, плясали под гармошку «Елецкова». Баба пьяная выходила на круг и, притопывая лаптями: «Парни! Парни! Вот я! Вот я!»

И вот, преследовало меня виденье, когда я, выбившись из сил, лежала в траве рядом с выкопанной ямой: я мыла Сереню в тазу теплой водой.

Писала домой письма, подчиняясь семейной традиции, не такие частые, подробные, как отец, но все-таки. К концу сезона довольно неожиданно появляется в деревне Александр-Прасковинка наша мама. Она говорит, что надо взять Сережу к нам в Москву. Разве можно ребенку жить в таких условиях? Она сходила к матери Сережиной, та согласна отдать, съездила куда-то, в сельсовет, что ли, получила там какую-то бумажку, но тут Матрена уперлась — и ни в какую. Мы уехали. Из Москвы я писала (кто-то читал матери) письма, посылала сладенького детям. После Нового года приходит мне письмо, кто-то пишет от Матрены Сергеевны, что Сереня стал плохой, с печки не слезает, Ленка, приезжай за им.

Я снарядилась. Как был отец против! Мама говорила: «Она хоть дома будет жить!» Можно было понять отца. Бывало, и не раз, мама приглашала знакомых пожить у нас. Еще на Урале было: бабушку с внучкой, больших друзей, у которых сами когда-то жили-поживали до войны, я чуть ли не там родилась (и простудилась в болоте), а в начале войны были вместе, когда и они, и мы очутились под Рязанью, вот эту бабушку, доктора биологических наук, и чудесную внучку пригласила мама пожить у нас на берегу чудесного Ильменского озера! Но, принимая их у себя, мама обнаружила, что внучка — невыносимая, а «эта» внучке во всем угождает. Начались скандалы, всей дружбе конец. Еще и еще раз, уже после войны, были случаи, когда дети, взятые на лето, оказывались дрянными. Мама начинала их преследовать и досрочно от них освобождаться. Отец должен был принимать в этом главное участие. Он предвидел финал и сейчас, но его не слушали.

В Москве была оттепель, когда я уезжала, сияло солнце, текли ручьи. Я в той самой из кожзаменителя курточке, только с зашитой подмышкой, в юбчонке, капроновых чулочках и пустяковых туфлишках, с чемоданчиком прыгнула в поезд, за ночь доехала до Ряжска, там пересадка до Ухолова, а там надо пересесть на автобус до города Сапожка. Но я застряла еще до Сапожка. Были страшные заносы, автобусы не ходили. Сколько я просидела в Ухолове, сколько потом ехала в санях конной тягой — не помню. Долго. В Сапожке, в доме колхозника, не один день, впроголодь. До Березников (это уже территория моей карты, место, исхоженное ногами) тоже на розвальнях. И вот в избушке, у окна меня снедает ужасное томленье и нетерпенье, кажется, я стояла уже бесконечно, глядя на дорогу, чтоб не пропустить оказии. И дождалась.

Выскочила из дверей, кричу мужичонке в розвальнях, он придержал лошадь, и я к нему водрузилась. Его и лошадку уже снегом залепило, она вязнет, к тому же ему не в Александр-Прасковинку, а на «энту сторону». Да тут всего 12 км, я тут все знаю по лету. А вокруг бело — ни верха, ни низа, но он или лошадь находят дорогу. Стало уже сереть. На развилке махнул рукавицей: «Табе туда». Шагнула в снег, а он со своей клячей уже невидим. Но пошла. Вслепую. Завязла, поползла на четвереньках в лохматой темноте. Думала ли, не думала, как в степи глухой замерзал ямщик? Но когда уже пора было отдавать наказ, я, стоя на четырех, наткнулась головой на что-то твердое. Угол сруба. Еще доползла до крыльца, мне открыли дверь. Не очень ясно соображая, что и как, оказалась я на печке. И на этой русской печке провела почти сутки, очухалась.

При тусклом свете (здесь тоже жили без электричества) увидела, за дощатым столом сидят немолодые отец и мать, мальчик. Незнакомые. Они обернулись ко мне, позвали за стол. Оказалось, это не Алекс-Прасковинка, другая деревня. Я провела у них день, садилась за стол, посреди хозяйка ставила большую миску со щами. Ложки деревянные запускали по очереди: первая я — гостья, потом отец, мать и последний сынок. Так же по кругу брали блинцы, пачкой лежащие на чистом столе. Поспешность мальчика отец отмечал ложкой по лбу, слегка. И настал еще день, когда под голубыми небесами великолепным коврами, блестя на солнце… Алекс-Прасковинка всего в километре — бугор перевалить.

Сереня был плох. Говорили, что ходить он начал только к 4-м годам, а теперь опять перестал. Старик, у которого мы жили летом и который гонял Сережу от нашего стола, опять его ругал, что, дескать, эту пакость брать… есть же рябяты окромя яво.

Собрать Сережу за день, даже за два, оказалось, нельзя. Деревня принялась выгонять «вяно», собирали санный поезд, откладывали. Я ночевала две ночи вместе с Сережей, ни минуты не спала: на общих нарах с набросанной истлевшей ветошью храпела семья как есть, в одежде. Сережа, две девочки, Ваня-подросток, мать и отец. Кислый, смрадный дух, клопы, вши. Я думала, что надо понять, прочувствовать эту жизнь, погрузиться. В последний день подступали с самогоном, особенно мать: «Ленк, глани, глани», — улыбалась, зуб один торчит во рту, она рот заслоняет корявой рукой, а у самой глаза уже замаслились, нос, сапожком, блестит. Соседи приходят: «Сярёнь, у табе две матки. Сярёня Ленку жалеет» (значит, любит). Наконец усадили нас двоих в розвальни, завернули в овчины, поезд из пяти саней двинулся и по сияющим равнинам к вечеру достиг какой-то станции ж/д. Мы сели в вагон, в свой век (я в свой, а мальчик в чужой). Вот наконец я мою Серёню в белой ванне, вот показываю ему, что такое унитаз, вот надеваю чулочки и ботиночки… Отец устраивает его в академический детский сад. Отец, конечно, а кто ж еще это сделает?

Он это сделает и еще сходит в зеленную лавку, и за хлебом, и помоет посуду, подошьет маме тапочки, а потом уже сядет за работу и напишет о точных методах исследования в физической географии, о физическом и математическом моделировании. Но эту фундаментальную работу ему не дадут защитить, Институту нужна работа с практическим выходом (продуктом). Хорошо, он поедет и изучит лесные полосы, посаженные по Великому Плану Преобразования Природы, которые, подчиняясь красному карандашу Великого Сталина, даже кое-где выросли. Но толку-то в этом карандаше! Есть умный опыт: многолетние посадки, защищающие от стихии железнодорожное полотно — от снежных заносов, от пыльных бурь, и опытные станции в степной и пустынной зонах, работающие и накопившие знание существа дела, и чудом сохранившиеся парки дореволюционных усадьб. Он построит математическую модель, какими должны быть лесные полосы, чтобы они защищали людей и поля: густота сетки, высота и продуваемость (аэродинамику), породы деревьев, подлесок, и с учетом угла наклона местности, климатической зоны и т. п. Бери его работу, сажай в пустыне, накапливая снег зимой для лета, защищайся от суховея, в степи корнями деревьев держи золотой чернозем, чтоб его не унесла весенняя вода.

Эта работа стала докторской, он защитил ее. В собственном костюме (впервые). Сослуживец, который одалживал ему костюм на защиту кандидатской, Саша Живаго, сейчас был в трансе из-за фамилии своей. Некстати подоспела Нобелевская премия Пастернаку. Проблема была с галстуком. Галстук подарили, но отец не выносит галстука, он дышит вольно. Все выносят, а он не выносит.

Вот он, отец наш, соединяет идеальное с реальным, теорию и практику — легко. Он будто бы строит мост с земли на небо. А может быть, с неба на землю? Это, как мать его, Лидия Мариановна, нравственный принцип, мысль и ее претворение в грубой жизни. Из соседних наук слышится: география — не наука. Он делает географию — науку. Мы видим, что к нему со всех сторон пишут, приезжают ученые и практики — от земли, да еще эсперантисты со всего мира. Он рассказывает про это дома, мы в курсе проблем.

Когда приходит Лёня — разговор иного толка — они присаживаются в передней (чтоб не натоптал? Или будто он юродивый.). Лёня бубнит низко, как майский жук в полете, слов не разобрать; отцовский голос пластичный, с подчеркнутой артикуляцией и долетает: относительность одновременности, волновая природа света — продольные, поперечные волны, эфир (который, кажется, отец отрицает), Эйнштейн (который неправ!).

Мы знаем: отец не член-корреспондент и не будет академиком, хотя многим бы дал сто очков вперед. Почему? Он беспартийный — это раз. Он придумал охрану природы — это два. Щадить природу — придумал наш отец. И пошел за это биться в инстанции — что не выше, то глуше, то хамоватее. Почему его не казнили, как Вавилова, Чаянова, Чижевского? Не знаю. Ангел-хранитель? Еще он не академик, потому что большую часть сил, таланта, ума поглотила наша мама. Случился первый инфаркт.

Когда я приехала с Сережей, узнала, что умерла Женичка. Хоронили ее отец и Женичкина подруга, с которой много лет они коротали бобылью жизнь. Так я и не увидела Женичку, старенькую красавицу. Она очень давно не бывала у нас, она была уличена нашей мамой — безумство — в каких-то «шахер-махерах», а подруга, Анна Израилевна, вообще предана анафеме, за черные, что ли, ее глаза?

Потом умерла Леночка и мы с отцом поехали в Клин ее хоронить. Лагерники, если уж не погибли в лагере, бывают долгожителями. Леночка после 80-ти стала совсем маленькой, сгорбилась на один бочок и потеряла память. Ее взяла из Петушков со 101-го километра дочка-врач. Вот тоже судьба и у дочки, махонькой такой Наташонки. С детства, с пяти лет в школе-колонии у тетки, у Лидии Марьяновны (родители по тюрьмам-лагерям), потом с родителями по ссылкам. В 1938-м саму Наташонку за родителей-эсеров посадили, а где сами родители? Отца уж расстреляли — мать в лагере. Наташа вышла из тюрьмы через два года, поехала в Ростов-на-Дону в медвуз. Тут накатила война, оккупация. Она еврейка. Друзья преобразили ее в узбечку, наплели полсотни косичек, потом ее прятали. При отступлении немцы ее обнаружили, но не успели расстрелять.

После освобождения она окончила с красным дипломом учебу и вернулась врачом-терапевтом в Среднюю Россию, в те же минуса, что и после тюрьмы, даже больше, раз побывала в оккупации. Куда податься? По каким-то захолустьям несколько лет, наконец в Клину нашла работу и комнату в коммуналке. Надо бы ей женского счастья, уходит ее пора, но она берет к себе маму из Петушков — со 101-го. Со счастьем не сложилось. Была любовь, но несчастная. Да и работает она так, что не до того: районный врач в районном городе, считай земский — по всем статьям. Но она держится хорошо, Наташонка, каждый отпуск путешествует, юмористка, хохочет. Рассказывала, как в комиссии от военкомата принимали новобранцев. Их много, нужно большое помещение, есть такое в городском Доме культуры. Но там говорят: эти ваши — в трусах, а у нас в зале бюст Ленина — нет, нельзя! Без трусов? Вы что? С ума сошли? Бюст, вы не понимаете!?

В какие-то времена Леночка ездила из Клина в Москву повидаться с нами. Отец ей давал денег на жизнь, но наша мама ее ужасно обидела, гнусным словом. Отец — небывалый случай — маму осадил. Леночка плакала, больше не приезжала. Но под конец, когда маразм наваливался как сплошной туман, Наташонка просила иногда взять старуху, чтобы съездить в отпуск или встретить Новый год со своими друзьями. Ей отказывали. Саму Леночку уже в те времена не спрашивали ни о чем. Ее невестка, жена родного сына, и наша мама говорили, что у нее недержание и такой запах в доме, на Новый год — нет, увольте. А в Клин вдруг по почте пришла справка о реабилитации Гельфгота — Леночкиного мужа, Наташиного отца, получившего в 38-м «10 лет без права переписки». Леночка поняла этот квиток, будто бы его освободили. Во время Наташиного дежурства она ушла из дома его встречать. Ее искали и нашли дня через два, что ли, на пеньке, или на кочке в лесу. Она присела на минутку, опершись на палочку, готовая идти дальше. Она не желала возвращаться, но повели под руки.

Когда Наташа сообщила, что мама умерла, из Москвы приехали только мы с отцом, было еще двое-трое врачих, Наташиных подруг. Я впервые увидела лицо смерти. За 80 мало что остается от лица у всех людей, а после смерти — вообще ничего. Неузнаваемо. Мы стояли на Клинском кладбище вокруг мертвой Леночки, и вот отец подошел и отодвинул со лба платок, который Наташа, обряжая мать, повязала под подбородок, по-бабьи, по-деревенски. Отец отвел платок и седые волосы, и открылся чистый лоб прекрасной формы и строгий лик. Наташа все хорошо соблюла и поставила позже памятник — камень с именем. Мишка, сын, говорил, что он посадил потом березу. Но любил Леночку мой отец, племянник.

Появление в моей жизни Сережи поубавило дурацкой удали у меня. Я ночевала дома, не лазила через чугунные ворота, но материнский инстинкт еще не выработался в печёнке-селезёнке, простой животный страх за дитя. Я таскала его всюду с собой, осенью в походы, за грибами. Есть фотография, где Сережа в ворохе осенних листьев сидит рядом с корзиной и держит белый гриб с огромной шляпой. А сам в моей шапке-ушанке, съехавшей набекрень, чуть больше этого гриба. На другой фотографии я залезла на толстую ветку дуба, а снизу мои приятели (и Бледнолицый здесь же) подсаживают наверх Сережу, и я его держу уже за одну ручку, он висит.

Зимой хожу на Воробьевку кататься на горных лыжах, беру Сережу с санками. И не соображает моя бесшабашная башка, что снующие слаломисты могут сломать, сшибить маленького. И был случай, сшибли. Возможно, было и легкое сотрясение мозга, которое я не поняла. Я была на третьем курсе, надо же было и на занятия ходить. Сережу устроили в детский сад. Летом детский сад уезжает на дачу, а я на Дальний Восток в экспедицию. Четыре месяца хожу по Уссурийской тайге в противо-энцефалитном комбинезоне и накомарнике, продираюсь сквозь колючие заросли, мечтаю выйти когда-нибудь на открытое место, чтобы вдохнуть ветра. Душно, разъедает пот, жалят и присасываются комары, гнус, клещи сквозь всю амуницию. Надо таскать мелкашку за собой — положено по технике безопасности — дробью бить медведя.

Мы ходим по двое — две студенточки, или студентка с рабочим. Вот сидим с Николаем на крыльце сельмага в селе Супутинка. Я купила бумазеи голубой на портянки, накручиваю. Николай пьян и поет: «Эти кудри, дерзко завитые, что покрылись ранней сединой». Он — бич. Бичами называют контингент, выброшенный жизнью на окраины страны. Тут всякого рода люди встречаются, и все становятся просто бичами — пьют, сезонно нанимаются, родства не помнят.

Он зол и небрит, как всегда. Я тоже зла на здоровые кирзовые сапоги и мажу их салом. Николай старше меня, на сколько — неважно, но я над ним начальник, иду впереди и решаю, как и что. На ночевке устраиваем костерок и раздеваемся, кто до какого предела, обсматриваемся от клещей, выдираем друг из друга. В костре щелкают пауки, как каштаны, такие же размером. Мы не носим палатку, чтобы легче, носим только марлевый полог от мелких крови жаждущих. Большой зверь ходит близко, слышно дышит, в темноте не знаешь кто. Он не трогает нас.

Мы шли часов семь по сопкам, потом свалились в распадок, сели и высосали банку сгущенки из двух дырочек. Николай посмотрел на небо и опять ругнулся, хмель еще не прошел. По берегам стояли плотные колючие заросли, мы пошли прямо по воде вниз по ручью. Теченье было довольно сильное, под ногами скользили каменюги величиной с бочку.

Идем. Заплетенная лианами и колючками тайга не выпускает на берег. И дождь, и дождь, и матюки, матюки. Я не могу достать планшет, определиться. Струится по телу вода, пот, кирзовый сапог разевает пасть — подошва отстала. — «Матерщину кончи, надоело». — «А что мне кончать, оно годится в самый раз, климат — падло». — «Кончи, сказано. Отвыкай при женщинах». — «Мил-человек, погляди на себя. Это кто тут женщина?!» Он будет так балаболить, но привязывает бечевкой подошву мою к сапогу. Она, бечевка, съезжает. «В белых тапочках ходи!» — «Дай срок, в белых тапочках пойду». У Николая испитое, корявое лицо, оспины, щетина. Деклассированный элемент. Потом он запел: «Кур-р-р-тизаны, вы — исчадье пор-р-рока! Вы погрязли в разврате глубоком!» — Риголетто. Голосище у него! Пел в опере. Когда, в какой?..

В этот день мы заблудились. Мы попали в долину незнакомой реки. До ночи ходили за краем планшета в болотистых зарослях, искали поворота излучины на север, но ручей упорно клонил на восток. Полевая книжка осклизла в руках от комариных трупов. Хотелось носиться, как взбесившийся олень, и реветь, и мотать рогами. Но носиться негде — все завалено толстыми мертвыми стволами.

Вот так удача! Таежная избушка! Чья, кто хозяин тут? Дверь привалена колодой. Под крышу хочется! Все, хватит, скидавай рюкзак. Здесь комары не поют, наконец достану карту, определимся. Сделаю записи по памяти, обсмотримся, наконец, от клещей. Привалившись на нары, стаскиваю сапоги, накомарник — сейчас встану, сейчас, сейчас… Завернула на себя слой войлока и какого-то тряпья и улетела в мир теней. И почти сразу шум, гром, Николай: «Ах ты, сволочь!» В утренних лучах, сквозь кривое оконце достигающих, Николай держит за шиворот черного кота, в зубах у него птичка, и перышки летят. Ага, ясно, кто в избушке хозяин. Сам, что ли, хозяйствует, кто его сюда притащил? Николай материт его, разжимает челюсти и лупит по ушам. Птичка еще трепещется, но ноги и крылья переломаны, перышки летят и капает кровь.

Николай швырнул кота, открывши низкую дверку. «Ты пташка божия. Однако не жилец ты…» Так жалостливо смотрит он на птичку и, взявши за головку, резко стукнул рукой об стол — тельце отлетело. Николай брезгливо отряхивает с пальцев кровь. На меня не глядит. В общем, навел справедливость. А нам идти дальше, в соседнюю долину, перевалить через сопку.

Перед выходом Николай освидетельствовал мои сапоги глазами острыми, как шило, но это ничему не помогло, пришлось их бросить. «Пойдешь, как Христос, по тайге, доставай свои белые тапочки». Зло плюнул в дальний угол. Я и правда достаю.

День душный, парит. В верхушках гуляет ветерок — хочется напиться этим шумом, сделать хоть несколько вольных вздохов. Но в накомарник лезет гнус. Мы пьем из каждого ручья, ругаем и кроем начальство. Через два дня должны выйти, если мы правильно определились… Дождь перестал.

Тяжелое было поле. Полем у экспедиционных работников называется летний рабочий сезон, независимо где — в поле, в лесу, хоть в болоте…

На базе получила письмо из Китая. Отец, он от меня совсем недалеко, через границу.

Письма из Китая — всего сохранилось 5–6. Многие без первого, без последнего листка, не всегда понятна очередность. На папиросной бумаге под копирку. И каждый из нас получал через один лист: 1-й-2-й экземпляр, слепой-ясный. Никому не обидно. Обращение — первые строчки — всем разное.

Мне нравятся эти письма. Он увлекает всех вокруг. Счастливы они, счастлива природа, благодарна и ласкова в ответ.

19 августа 1955 г. Деревня Гауссугоу, Китай

«…Жизнь в Гауссу — едва ли не самый хороший этап экспедиции.

Г. Суйдэ стоит на р. Удинхэ — зловредном притоке Хуанхэ. В 10 км выше города впадает овражная долина Изюкеаньгоу. Это ущелье в лессе длинной 12 км. В нем течет речка — обычно 26 литров в сек., а в ливни 450 м3 в сек. с содержанием ила до 60 % по весу. В этом ущелье с притоками живет более 6000 чел. Густота овражной сети 5,3 км/км2, все же больше половины площади распахано, при том, что 53 % пашни расположено на уклонах более 25°».

Отец пишет мне как коллеге. Да, все эти градусы и проценты мне говорят. Но он еще приподнимает меня преднамеренно, как профессор Лавров, вальсируя, приподнимал медвежонка «в кофточке из сивой козы».

«В бассейне с полдюжины кооперативов, в том числе знаменитые, образцовые, куда издалека ездят учиться сельскому хозяйству и борьбе с эрозией. Но мы выбрали самый бедный, захудалый кооператив. Его земля состоит из 35 оврагов, глубиной около 150 м. Они сходятся вплотную, оставляя между собой лишь узкие и крутые гребни. Из главной долины к нам в деревню надо подниматься по головокружительной тропе на упомянутые 150 м. С самого низа вдоль нее в скалу врезаны пещеры — деревня тянется снизу доверху. Для нас освободили самый верхний дом. В квадратный замкнутый двор, выложенный гигантскими плитами сланца, выходят 9 пещер, принадлежащих двум семьям. Цилиндрические своды выложены из сланца и завалены лессом. На крыше разрослись деревца. Проложен дренажный канал. Так дом стоит 280 лет. Во дворе цельнокаменный стол, мельница, маслобойка, два фиалковые дерева и крохотный садик с кукурузой, амарантусами (их здесь едят) и шаровидными… (из них делают метлы). Когда кто-нибудь входит в ворота, звонит верблюжий колокольчик. Сзади есть калитка на бульвар, шириной 2 м. Он висит над пропастью — глядеть страшно. На бровке уложено несколько каменных плит, чтобы прохлаждаться после работы. Времени у нас мало, а то по вечерам здесь чудесно. Столько воздуха, простора, далеко внизу носятся птицы, а крутые, как точеные, лессовые вершины уходят до горизонта, как застывшие волны чудовищной бури. Днем все они подернуты прозрачной зеленью посевов, нежной, как весной, и замшевыми, только что вспаханными парами.

Но особенно я люблю выходить сюда в 6-м часу утра, когда еще все спят. Я здесь бегаю по холму и делаю гимнастику на плитах над пропастью. На третьем упражнении выходит солнце. В эту природу я прямо влюбился.

Спим мы, к ужасу китайцев, во дворе на раскладушках. Я ставлю свою как раз под Млечным Путем, который здесь доведен до консистенции сметаны. С него непрестанно сходит осыпь метеоритов. Небо здесь такое же беспокойное, как эрозия. На днях заявилась великолепная комета. Каждый вечер мы наблюдаем ее в бинокли. Она распушила хвост, в котором уже запуталось немало звезд».

Когда же ты успеваешь, находишь время на такие письма? Это еще не все, будет продолженье. Это писал мне, но не только мне — всем, и брату и, конечно, маме. Иногда под копирку: ей — первый экземпляр, нам второй и третий.

Но, далее…

«Физически тяжеловато: целый день карабкаться вверх и вниз по рыхлым пашням, и крутизна равна температуре, и обе 35°. Вниз можно только глиссировать. Душно. Прокладка профилей — это пример воздушной акробатики. Чтобы влезть на иное поле, приходится рубить ступени. Втягиваем друг друга на стальной мерной ленте. Мне однако это в охотку, т. к. я открыл секрет молодости и красоты. В главном овраге два крошечных студеных родничка, выходящих из триасовых сланцев. Каждый день после работы я, мокрый и пыльный, купаюсь под ними и стираю одежду, которой хватает на 1 день, и выхожу как Венера из пены. Никто не следует моему примеру. Китайцы панически боятся холодной воды, товарищи — суляне[4] все чересчур солидны, чтобы раздеться в присутствии свиты. Только один геоморфолог из юнцов рискнул один раз мне подражать (он 5 раз наблюдал, как я наслаждаюсь) и выкупался рядом в грязной, но теплой луже. А я вообще постепенно сбавляю гонору, перешел на майку, а то и без нее обхожусь. Научился также брючины заворачивать доверху. Это, оказывается, очень приятно. Недаром лягушки дышат пятками. Товарищи надо мной смеются.

Сильнейшая засуха, муссоны бастуют. Путного дождя не было месяц. И это второй год подряд. Крестьяне впали в мрачное отчаянье. Уездное начальство сбилось с ног. Все "кадры" и учащиеся мобилизованы на поливку. Каждая "кадра" должна полить 1 му (7 соток). Я видел, как люди несут на коромыслах в деревянных бадьях воду на головоломные кручи, чтобы поливать гаолян, чумизу, сого и т. п.

Бывают радуги и грозы без дождя: по часу продолжаются молнии через 1–2 сек. Тучи валят винтом и драконом, а в результате 1–2 мм дождя.

…Начинается ответственный этап работы: составление проекта организации территории. Эдакую землищу привести в приличный вид! А ведь здесь всерьез проект будут реализовывать. Мы связаны с правлением кооператива, уездными властями и опытной станцией. Но в этом деле главный спрос с меня. Сейчас I-й этап: бонитировка почв. На все осталось 5 дней. 2 дня отняли отчетные собрания. 28-го выезжали в Тайюань…

Целую Пап»

К Сереже на родительский день ездил отец, пока сам не уехал в свое «поле», в Китай. В конце сезона все студенты, нанятые 4-м ГУ — военизированным Геологическим управлением — собрались уезжать, начало занятий. Я оставалась одна: надо было закончить работу — облеты территории на малой авиации. Еще до отъезда студентов нам давали игрушечный самолетик с брезентовыми крыльями, и он летал над сопками, по которым мы лазили и продирались все лето, и краем залетал над синим-синим морем. Сопки к осени пылали красками. От тех ли красок, или с непривычки — всех поголовно укачивало. В хвосте самолета валялись в ужасных условиях и в ужасном виде студенты и студентки. В конце концов нас начинало мутить еще на земле от вида наклонного пола самолета. Уж тут ни до чего, забыто стратегическое значение наших исследований.

Я осталась, а как же? Не кончены облеты, сдача материалов, полевых дневников, секретных карт…

На пустынной базе шустрит завхоз-шельмец; начальник-алкоголик опух и побагровел, так и не выбрался на объект за весь полевой сезон. Валяются под дождем баулы с образцами, что мы насобирали за 4 месяца, и еще два вьючных ящика брошюр: «Правила проведения работ в тайге (для энцефалитных районов)». Читали: «Ходить по просекам шириной не менее 50 м. Отдыхать в специально оборудованных местах: стол и скамейки, установленные на открытом пространстве. Одежда: противоэнцефалитный костюм, плотно прилегающий на шее, запястьях рук, голеностопе; высокие сапоги, накомарник…»

Пришел темный слух: погибли люди в соседней партии. Что-то произошло в лагере, какое-то побоище. Были только свои — найдены мертвыми. Мне три отцовских письма — толстенькие с иероглифами на конверте — обратный адрес.

30 сентября. Пекин

«…За последнюю неделю события были нижеследующие. 29-го приехали в Чженьчжоу, до этого повидали десятки китайских городов, а этот оказался совсем особенным — большущий, современный, бесконечные прямые проспекты, к улицам выходят только сады и рощи, за ними красивые здания 3–4 этажа: институты, правительственные учреждения, жилые дома европейского фасона. Словом — соцгород. И когда они это отгрохали? В Чженьчжоу недавно перевели правительство провинции Хэнань и Комитет водного хозяйства Хуанхэ — мозговой центр. Как здесь говорят "комплексного обуздания Хуанхэ".

Первый день нам читали доклады и водили по бесчисленным лабораториям. Там были и громадные (целый корпус) модели Саньмыня, и похожие на нефтеперегонный завод для механического анализа наносов, и всевозможные русловые лотки, и тарировочный бассейн, и даже машина с электронными приборами, где инфильтрация сквозь дамбы моделируется в виде электростатического поля. Ну, словом, если бы нам 1/10 этого великолепия, так мы были бы счастливы. Сколько лет я пытался получить хоть 15 м2 для своей лаборатории, а у них один только зал гидротехнической лаборатории имеет 1200 м2. Это грандиозные сооружения, облицованные камнем, засаженные лесом.

Поверхность дамбы так широка, что по ней проходит грунтовая и железная дорога. Даже в межень река на 2 м выше всей окружающей страны. На каждые 40 м построено мощное учреждение — отдел по наблюдению и уходу за дамбами, который в случае опасности мобилизует все население на прорыв.

Река тут сходит с ума: карты русла составляются каждые 15 дней, и нет двух похожих: все острова, отмели меняются. нам показали место гигантского прорыва 1937 г., когда Чан Кайши взорвал дамбу, чтобы остановить японцев. При этом погибло 6 млн. мирных жителей. Потом прорыв закрыли, след от прорыва — глубокую котловину — превратили в озеро.

Следующий день был очень тяжел. Мы читали одновременно в нескольких залах, у меня было больше 100 чел. Я читал 3№ часа по-русски, потом 1У по-английски. Проблемы здесь новые и для меня были трудны.

Сразу после докладов учинили чифань. Влили изрядно коньяка и подсадили мне китайца-лесничего из Тулузы, с которым надо было разговаривать по-французски. Тут уже я окончательно зарапортовался. С чифаня — на поезд.

Ехали до Пекина сутки, и я всю дорогу писал ответы на каверзные вопросы, которые присылают со всех концов "Срединной цветущей народной республики". Надеялся в Пекине кончить отчет, но не тут-то было! За 3 дня — ни строчки. Здесь меня подстерегал Институт географии с широкими планами. Приехал Хуан Бин-вэй и 3 часа уговаривал остаться еще на 2 месяца спроектировать им лабораторию физико-географических процессов. Это мой неосуществленный проект для предполагавшихся новых зданий нашего Института в Москве и на Оке.

Китайцы за него взялись вплотную. Я оставаться отказался. Тогда стали просить приехать дополнительно на будущий год. Я согласился, но чтобы с экспедицией уложиться в 3–3 № месяца. Пусть сами договариваются с Президиумом АН.

Вчера было воскресенье, и нас повезли на Китайскую стену и могилы императоров Минской династии (за 70 км). И то и другое изумительно — в горах, среди природы.

3-го выезжаем в Нанкин.

Дороги из Пенкина в Нанкин я, к сожалению, не видел, сидел не отрываясь над корректурой, которую мне прислали из Института. Трудно было переключить мысли с бассейна Хунхэ в бассейн Усы и Черного Карамыша, но кое-как удалось. Вчера дошибал эту верстку до полночи и сегодня отослал. Там была страшная каша в связи с тем, что все колхозы переименовали и еще укрупнили, пока книга печаталась. Мои колхозы как на подбор оказались с неудачными именами, а теперь все превратились в удачные, в колхозы Ленина, и не отличишь один от другого.

Сегодня мои товарищи осматривают Ботанический сад, мавзолей Сун Ятсена, Обсерваторию на Пурпурной горе и городской парк на островах. Я не поехал, побывал только в Ботаническом саду, чтобы выпросить несколько черенков кактусов для мамы. Удалось. Надо сидеть над отчетом, который в совершенном прорыве. А послезавтра у меня здесь тяжелый доклад на новую тему.

Целую Пап»


«…Мы перенесли на Китайскую землю славные традиции штурмовщины. Последняя неделя в Лочуане оказалась крайне тяжела. Впрочем, и раньше было нелегко.

…Сон пришлось сократить до 5, а потом до 3-х часов. Переводчики и картографы почти не ложились. И все-таки, 3 раза отодвигая дату отъезда, мы не успели кончить проект. 28-го делали отчетный доклад, на который собрали весь уезд и почетных гостей из Сиани. При этом я демонстрировал не проект, а времянку, размалеванную на синюшке цветными карандашами. Отчетное собрание длилось 8 часов. Мы и переводчики находились в состоянии крайней измотанности. Где-то надо находить время на доделку проекта, а я в обозримых пределах, ей-богу, не вижу.

Для стиля китайской работы приведу такой случай. А. П. Кесь, уезжая в маршрут, оставила двух коллекторов с заданием пробурить две 8-метровые скважины и взять образцы. Через 4 дня, когда я их вызвал для проверки исполнения, они стали просить прощения, что еще не закончили работу на 2-й точке, т. к. бур оказался некомплектным и они роют 8-метровые шурфы лопатой (принаняв еще одного китайца). Это мальчики прямо из школы.

У нас уже два года установилась традиция: пока мы на месте, погода хорошая, как тронулись — дождь. Да, лессовые дороги развезло, машины пошли по серпантинам боком, а пропасти до 200 м "об спрыгнуть не может быть и речи". Застряли в крохотном местечке Шитоу. Там разместились в бывшей усадьбе помещика. Это целый лабиринт двориков и домиков, теперь занятый райисполкомом. Но много из старой бутафории сохранилось, и удалось немножко заглянуть в быт феодального Китая. Сам помещик после 8-летнего "перевоспитания" приобрел "пролетарскую идею" и теперь принят в один из сельскохозяйственных кооперативов.

Раз вечером мы сколотили хор (впервые за 3 года). Пели по очереди мы и китайские сотрудники экспедиции, иногда вместе — они знают много русских песен. Среди чиновников райисполкома нашелся скрипач, который играл виртуозно на ху-ху, микроскрипочке неправдоподобной конструкции, и певец, который выхрипывал (так полагается по стилю) арии чиновников из классических опер. Мы и не заметили, как со всех сторон в темноте вползли на крыши жители местечка, чтобы послушать наш концерт.

После освобождения из "вавилонского пленения" мы ехали через плодородную долину Вэйхэ. На каждом шагу здесь роют оросительные колодцы, вернее бурят стволом толстого бамбука, который поднимается и падает с помощью гигантского вертикального беличьего колеса, внутри которого бегут люди. А где глубоко грунтовые воды, роют ханьчжины — подземные водохранилища для улавливанья дождевого стока с дорог. За эту весну нарыли только в Шэньси полтора миллиона, а ведь это бутылки глубиной 8-10 м и диаметром 2–3 м!

В Сиани мы спустились на 750 м и попали в жару и духотищу. Муссонные дожди идут непрерывно, и тем не менее нечем дышать. Рубашка в комнате намокает, как под дождем. Несмотря на дождь, в Сиани весь день оглушительно бьют барабаны. Агитбригады ходят по улицам и по дворам, разъясняют политику партии, сообщают о производственных достижениях и т. п. Изобретатели (их сейчас здесь вывелись миллионы) под звон литавр и трубные звуки таскают по улицам свои изобретенья или модели и объясняют всему народу их устройство и преимущества. Над городом низко летают самолеты и через оглушительные громкоговорители выкрикивают лозунги. Судницына с переводчиком вечером задержал комендантский патруль из трех маленьких девочек с красными повязками. Заявили, что не пропустят их, если они не ответят, в чем заключается генеральная линия партии. Жао Инь-жэнь ответил, спас положенье. Судницына убили презрительными взглядами.

Вчера смотрели оперу на современный сюжет (про любовь). Там девушка убегает из буржуазной семьи в деревню, становится ударницей и в поле, не отрываясь от мотыги, ликвидирует неграмотность деревни.

Одно действие — про страдания молодой крестьянки, которой мешают трудиться трое детей. Девушки обсуждают, как ей помочь, а старуха бригадирша произносит речь о пользе противозачаточных средств и объясняет всю механику. Девушки из бригады смущаются (но не публика). А она говорит: "Я-то старая, но методы эти передовые, и вам надо их изучать!"

На билете написано, что пьеса сочинена и поставлена "в порядке большого скачка" знаменитой театральной деятельницей Шан Сезнь-ю, которая сама великолепно играет роль добродушной матери жениха.

Эта прославленная артистка во время войны со своей маленькой труппой все сборы пожертвовала на постройку боевого самолета, синтезировала стили театров нескольких провинций, впервые стала вводить злободневный сюжет. Это, собственно, оперетта — музыка, мимика, бутафория оставлены в классической форме. Только костюмы современные.

Спектакль шел под непрерывные овации.

Сейчас едем по плодороднейшей долине Вэйхэу подножья величественного Циньлуна, упорно окутанного облаками. Ниже видны подножья, а выше — зубчатые вершины. Красота! Вблизи всё зеленеет и зреет, и "быки без способности умноженья" — говорит переводчик — без устали качают воду из колодцев.

Пишите. Адрес на конверте. Пап»


5 октября 1957 г. Нанкин

«…У меня вчера закончился полевой сезон. Но мы безнадежно зашились и просили отложить отъезд на 10 дней. Было очень напряженно: за эти дни мне ни разу не удалось вырваться в поля, почти не выходил за ворота, писал, а еще больше объяснял, поучал, отвечал на вопросы, проверял чертежи. Все это требовало максимального внимания. На этот раз мы решили делать проект руками китайцев. Довольно им смотреть, надо пройти практику и продолжать без нас. Этот вариант был очень труден для нас, так как у них много скверных традиций, а главное — убежденность, что эпоха требует фантастических темпов, а качество сойдет с горчичкой. Хотя на всех заборах лозунг Мао Цзэдуна: "Строить много, быстро, хорошо и дешево". На деле внимание уделяется только первым двум. Пришлось эти привычки ломать. Но народ чудесный, если б не такая спешка, с таким народом работать — одно удовольствие.

Вставали мы в 6, кончали в 12 ночи, за все лето не имели выходного. Пока полевые работы чередовались с камеральными, это все было ничего, а без движенья стала трещать голова и что-то щелкало в ушах. Последнее, вероятно, от низкого давления атмосферы. Мы на 2000 м. Сам же увеличил себе хлопот, организовав (о чем меня никто не просил) фабрику моделей мелиоративных сооружений и разных правильных и неправильных приемов сельского хозяйства. Я затеял это, потому что убедился, что чертежи местные деятели плохо понимают. А откровенно говоря, я с детства мечтал заниматься строительством моделей с тех пор, как мама сводила меня в бывшую Флеровскую гимназию (потом 110 шк.), где ребята при кабинете географии этим занимались. Я затаил эту мечту и терпел 43 года, выжидая благоприятного случая. А здесь взялся за это вплотную: достал цветной пластилин, сконструировал нехитрый шпитценмасштаб, заказал стекла и ящики и рабочую силу. Личный штат фабрики состоит из 1 человека — девочки только со школьной скамьи. Сперва она ничего не соображала, но набазурилась и уже прилично изготовила 16 моделей. Сейчас начали 17-ю — очень сложную по гипсометрической карте террасированного склона, специально заснятого мензульной съемкой в м-бе 1:500. Начальство никогда не видело таких вещей и пришло в восторг. Хочет по образцу моих заказать деревянные или гипсовые модели, изготовить миллионным тиражом и разослать во все колхозы.

Кажется, у меня будут трудности с отчетным докладом. Мне надоели ляпсусы беспроектного строительства и жонглированье астрономическими цифрами невыполнимых обязательств. Я пустился в критику. Чашу терпенья переполнил план повышения урожайности в нашем ключевом кооперативе: по пшенице — в 8 раз, по кукурузе — в 25раз, по картофелю — в 23 раза. А к 62 году эти цифры еще удвоить.

Я вник в ресурсы удобрений, орошения и механизации и увидел, что предельная смелость позволяет говорить об увеличении к 59 году в 2 раза. Я сказал, что это очковтирательство, обман народа и я не подпишу проект. Ученые смутились и дали понять, что они и сами в эти цифры не верят, но так решило "правительство уезда". А политические традиции их страны не позволяют ученым спорить. Я заявил, что единственная традиция, которую я признаю для ученых, — это принципиальность, и сказал, что мой отчетный доклад в Сиани будет посвящен именно этому вопросу. Кажется, предстоит нудная торговля насчет того, что здесь можно и что нельзя критиковать. Руководство экспедиции в щекотливом положении: ко всякому нашему слову относятся с великим уважением, считают нас за оракулов, но в то же время исповедуют принцип непогрешимости начальства и сильно рискуют, если что не сходится. Если они будут продолжать штамповать необоснованные чужие решения, то через год, когда крестьяне не соберут обещанного (и даже 10-й доли), они окончательно подорвут веру народа в науку и ученых».

Отец, ну ты наивняк! Ну и китайцы! Будто в песочнице куличики лепят! Ну и мы хороши, мы же их научили, но они пошли дальше нас, все множат на миллион!

«Другой интересный факт такой. Я занялся стереометрией и рассчитал объем земляных работ для превращения наклонных террас в горизонтальные при разных углах и ширинах. Построил графики — все были в восторге в Тайюани на всекитайском съезде по эрозии. Однако по моим кривым оказалось, что ключевому кооперативу нужно перевернуть 1 700 000 м3 земли. На это нужно 10лет, если все до одного трудоспособные будут 100 дней в году заниматься только этим. А кооператив уже сейчас испытывает недостаток рабочей силы. Мне на это ответили, что, мол, справятся. Если до прошлого года опытный и добросовестный землекоп мог выкопать 10 м3 в день, то теперь, на основе "скачка", — 100 м3! А передовики выкопают по 300 м3, т. е. каждые 2 минуты — кубометр, как хороший экскаватор. А если нужно, правительство уезда пришлет 5000 человек из других кооперативов, они сровняют горы с лицом земли.

Все это нужно срочно в связи со строительством Таохейского канала, который пройдет 1100 км по горам и крутосклонам, пересечет долины и хребты, в основном на трухлявом, дырявом лессе. Он оросит всю пров. Ганьсу, и по нему, в поднебесье будут ходить корабли.

Будьте здоровы. Пап»

«Аленушка, я так и уехал, ничего о тебе не узнав. Как же так вышло, что ты одна осталась, все уехали, ведь это твои же однокурсники?»


Из Москвы идут телеграммы. Мама требует моего возвращения, потому что надо забирать Сереню с дачи. Всех детей уже забрали. Идут фантастические сигналы в Университет о том, что меня не отпускает 4-е ГУ и в 4-е ГУ от Университета, что у меня «хвосты» по таким-то предметам?! и Университет требует меня немедленно вернуть на место. Мама не хочет возиться с Сереней, подняла такой хай. Конечно, я понимаю, Сереню надо устраивать в школу, не говоря уж о том, что у меня там в Москве роман (с моим будущим мужем).

Уже повернул муссон, душная жара с моря сменилась злым континентальным сквозняком с белой крупой. Набродилась по тайге до отвала, я еду наконец! Смешная история получилась в поезде. Еще когда весной я ехала на восток в компании двух однокурсников, Юрки и Мишки, они наперебой ухаживали за мной и уязвляли друг друга. Они научили меня пить чай с коньяком — несколько капель в стакан — как это было прекрасно, как изысканно! Не водку с кислой капустой, а… Во Владивостоке мы расстались, их путь лежал на Сахалин. На обратном пути, сжимая в кармане пачку денег, я перед поездом купила бутылку коньяку. Могла себе позволить! Ну да, по пути в ту сторону у меня было денег — 1 рубль. Это стоимость белья. Ехал поезд в те времена 9 суток, и полагалось сменить белье — заплатить еще рубль. Но у меня не было. Я скрывалась от проводника в вагоне у своих приятелей и так благополучно добралась до конечного пункта. Но сейчас, при деньгах, я настроилась совсем иначе. Заказала два стакана чая, накапала в них по чудесному рецепту, заткнула пробкой бутылку, поставила в угол за матрас на второй полке. Отбыла в объятия Морфея. А пока я была в объятиях, бутылка моя повернулась набок, пробка открылась и весь коньяк впитался в матрас. Оставшиеся до места назначенья 8 суток я спала почти без просыпа, не вышла из поезда ни на одной станции, с пассажирами своего купе не общалась. А они поговаривали между собой: «Ну и спит! Ну и девка! А дух от нее — да-а-а!» В винных парах я предавалась виденьям — любезного своего ухажера и возлюбленного Серёни.

Мама все-таки взяла Сережу в Москву с дачи. Он долго был там единственным ребенком, задерживал двух нянек. Одна брала его к себе в постель, он подпруживал ее, простыл, но она дождалась, что его взяли. Он был одет не по сезону, она жалела, простая сердобольная баба. Я отдала Серёжу в школу, купила школьную форму. В те времена мальчики были в серых гимнастерках и серых брюках — серые мыши. Мой мышонок самый маленький и самый серый. Голова бритая, бледный, только глаза оживляли личико. Я много возилась с ним, чтобы школьную премудрость вложить в тыковку на тонкой шейке. Но дело шло туго.

Он раздражал маму. Атмосфера становилась накалённой и, когда зимой вернулся отец, готова была взорваться: неправильно воспитывала ребенка. Приезд отца с неслыханными подарками отвлек внимание от Серёжи. Тогда было: русский с китайцем — братья навек (на 10 000 лет). Китайцы ручной труд ни в грош не ставили, а сулянам (советским специалистам) платили щедро. Отец накупил всем одежды, хотя наивно — в нарядах, в женском белье особенно, разбирался совсем неважно. Но одел всех. Нежнейший розовый шелк, расшитый вручную, но как будто нерукотворно — как он мог быть изготовлен людьми? Сами китайцы спали на своих циновках вдоль тротуаров на улицах. Было обещание компартии Китая, что в светлом будущем каждый китаец будет иметь свое одеяло. Утром они скручивали циновки и шли на зарядку, а потом ткали неземные шелка и расшивали их дивными узорами. И вот отец привез маме роскошные вещи, нам с Алешиной женой — попроще, но угадал размер. Ей шерстяную кофту с богатой вышивкой, мне — зимние ботинки на меху. Я только их получила, сразу прыг и бегом на свиданье, а то не в чем было крутить роман. Не забыл он и Сережу. А себе привез кожаное пальто с меховой подстежкой. В чем он ходил зимой предыдущие 50 лет — не могу вспомнить. А игрушки! Крошечные — стеклянные тигры, буйволы, птицы, и деревянные — все трудовые процессы — ловили рыбу сеткой, на гончарном круге лепили посуду, ткали. китайцы с полмизинчика Сережиного, и человечки из майских жуков! Они тоже ловили на удочку рыбу, работали велорикшей, играли в пинг-понг. И велосипед во всех деталях был им по росту, и стол пинг-понговый, и сетка, и ракетки…

Рассказы о китайцах, о трудолюбии неслыханном: работают от зари до зари без перекуров! Разделали лессовый бассейн Хуанхэ, вертикальные обрывы — террасы. И на этой гигантской лестнице каждую ступеньку они обвели валиком, окантовали поле, уловили воду, которую поднимает система деревянных колес (крутят вручную), потом шаг за шагом в три погибели, по колено в нежном иле, подоткнув одежду, росточки риса по одному укореняют, доставая из корзины, висящей на боку. Все вечера — рассказы про китайцев и китайчат с прорезью на штанишках, которая раскрывается, как только ребенок приседает, о том, какое китайское приветствие (матерное слово по-русски) кричат детишки и бегут навстречу гостям. О китайской кухне (от которой его сотрудники фыркали) он говорил с воодушевленьем: о тертых акульих зубах, ослиных ушах и «Войне тигра с драконом» — запеченый удав, проглотивший кошку, режется ломтиками. Он, строгий вегетарианец, это пробовал? Наверно. Он исследователь, экспериментатор: цветные китайские водки — «порядочная гадость». Значит, попробовал. (У меня в те времена была приятельница, которая побывала в Китае учительницей музыки в русской школе при посольстве. На расспросы — «Ну как там?» — «Они все там харкают на мостовую». — И больше ничего не вспомнила, а носила шелковое китайское белье.)

Этот год был у меня академическим отпуском. Я водила Сережу в школу, долбила с ним букварь, цифирь. Он страдал или, может быть, нет? Из деревни два-три раза приходили посылки — духовитые, как будто кубик воздуха был вырезан из той избы. Серый крахмал — самодельный, клубки немытой пряжи, кусочек соленого сала. Я тоже слала посылки старшим детям — конфеты-пряники, книжки-раскраски, цветные карандаши, тетрадки. И писала про Сереню. А рос Сереня плохо: на всех суставчиках нарастали костные шишечки. На одной руке особенно сильно, и она становилась короче другой. Тельце удлинялось, а конечности отставали и кривились. Он был у меня уже третий год, и становилось заметно. Я таскала его в Морозовскую детскую больницу, и там сказали, что это последствия рахита и шишки эти ничем не исправляются. Только во взрослом возрасте можно делать косметические операции — спиливать. У него на каждом суставе их по 2–3?! Я ужаснулась. А дома разжигалась тлеющая до сих пор искра раздраженья мамы на Сережу, на нас с Сережей. С другой стороны разгоралось другое пламя, роман мой достиг некоторого предела.

Моим избранником стал альпинист. Мы съездили с ним в зимний альплагерь, и там я все поняла. Да, я влюблена в блистанье снегов, в радугу снежных флагов, срывающихся с вершин, в безумно, безмерно синее небо. А ночью, когда наступит тайный час, втайне от новичков и инструкторов, я выбираюсь из тепла спального корпуса, я иду наверх. Там наверху избушка-хижина, где собрались сильные и обветренные, те, кто в вершины влюблен. Кто верен вершине и верен друзьям — погибшим. И идущим по краю к тому, зажатому в трещине ледника, — его можно спасти, его нужно найти…

Черной ночью иду час за часом наверх! Меня осыпают звезды. Стоят Софруджу, Сулахат, Алибек и еще, и еще, и богиня прекрасная Белалакая. Она брезжит в прозрачных порфирах. И Лунной сонатой звучит тишина. Могло ли после этого случится иначе, если звезды сияли. И сияли над его головой?

Как же жить в городах? Ни дышать, ни смотреть, ни любить… Нет, конечно любить, продолжается верность и любовь до конца, до конца, до конца.

Кроме того, он же на шесть лет старше! На шесть лет умнее меня! Наконец он явился в моей жизни — не мальчик, но муж.

Еще до поездки в горы отец сделал мне ужасный, несправедливый выговор насчет моей ужасной развращенности-распущенности. Он говорил про университетские пьянки. Но теперь добавилось и другое: когда предмет моих мечтаний достал две путевки в альплагерь, мы закрылись в комнате и целовались. И не только это: мы еще выпили по рюмочке коньяку. Предмет ушел и на прощанье мне сказал: «До завтра». Я помахала вслед ему рукой. Если б он знал, как трудно ждать до завтра. А наутро я выслушивала ужасные слова отца и ничего не могла ему возразить (я же никогда не могла). Произнесла только: «Ты думаешь хуже, чем было на самом деле». Это правда. Тогда, кроме поцелуйчиков, действительно ничего не произошло. Пусть бросит в меня камень тот, кто не целовался до свадьбы!

Через год, ближе к весне, я сообщила отцу, между прочим на кухне, что мне пора бы под венец. Отец, конечно, не был поражен новостью, с улыбкой сказал: «Так-так-так».

## VII. ВКУСНО Ж — В ЧЕМ ТАЙНА

> — Вкусно ж —

> В чем тайна?

> — Скушно:

> Крайне.

> М. Цветаева

Опять Цветаева? Сивилла?


Отец сказал об этом нашей маме, после чего уже две мамы встречались, чтобы обсудить, сколько чего, сколько кого, всякие оливье, равновесье ихних и наших гостей. У них-то были, хотя они приезжие из Азии, а у нас — кто умер, с кем разругались. Мамина родная сестра и племянница не были у нас много лет. Они поссорились, занявшись дележом наследства — зингеровской швейной машинки. И машинка оказалась у нашей мамы, а те остались без машинки — мать и дочь, обе художники по театральным костюмам! Но все равно они были плохие. И так вышло, что с нашей стороны был допущен только Бледнолицый брат, а жениховых родственников взрослых и пожилых (лысунов) довольно-таки много. И так было почему-то мне печально, что, исполнив ритуальный горький поцелуй, я закрылась в чулане, в темноте на старом матрасе провела некоторое время, возможно даже задремала в своем шуршащем платье. Платье мне сшила в подарок мама Бледнолицего брата. Могли бы ее пригласить. И клипсы они же дали (с возвратом). А еще до того я в парикмахерской провела часы надвигающегося счастья в очереди. Я хотела быть в старинной прическе с локонами-трубочками, но меня не поняли и не сумели, и все зря… Только изругались.

Так представлялась мне замужняя жизнь: в прическе трубочками и в шуршащем платье.

Вот я блистательно отсутствовала, а жених в это время выбросил мой подарок с балкона — китайскую статуэтку. Потом ходил, подбирал, но руки у нее были отбиты. Выйдя из чулана, я была уже не так хороша в одной клипсе. Вторую не нашли в хламе. И хотя это была просто перламутровая пластиночка, она показалась большой потерей. Однако дружбы с той семьей не отменила. Примета вышла плохая.

Летом, отправив Сереню в очередной лагерь, я сама отправилась в Армению, в преддипломную экспедицию. В поезде со мной случилось что-то ужасное. Я почувствовала себя, как после тех проводов ребят на целину. Я не хотела умирать в поезде, я сошла. Волочила за лямку рюкзак, из кармана вывалились документы, билет, я не заметила. Это было в Очамчире. Я лежала на пустынном берегу, моросил дождик, было безлюдно. Море омыло меня, но не оживило. Какой-то местный молодой повел меня, привел в дом, где меня пытались кормить и поить женщины, и прыгала маленькая сестренка, где он делал мне предложенье, но я поднялась из-за стола и, смутно понимая, что происходит, все-таки направилась к вокзалу. Он провожал. А там в кассе обнаружился мой паспорт, и командировка, и билет до Еревана. Провожатый проверил паспорт — зарегистрирован брак — отстал. Я села в поезд и продолжала умирать. В Тбилиси я опять вывалилась со своего маршрута — меня выворачивало наизнанку. Но и здесь я была замечена и сопровождена вереницей брюнетов, уже протягивающих руки: «У меня черный ванна, черный кафель — белую женщину сажаю.» Мой плачевный вид не смущал их мечтательность. Проявив хитрость, оторвалась от пламенных поклонников, на какой-то горе нашла уединенный куст и укромно пролежала под ним несколько часов. К вечеру, однако, забрезжило воспоминанье — кто я, куда еду; нашлись силы снова сесть в поезд, дотянуть до Еревана. Но там продолжалась та же история: компания молодых армян в прозрачных нейлоновых рубашках (мода!), черные волосы на груди и на спине протыкали нейлон и внушали мысль о черных тараканах. Они хотели нести мой чемодан, мой рюкзак и вести меня в подворотню, якобы там нужный адрес. Старая армянка кричала мне издалека, и я вернулась. Она за руку привела меня к себе домой, где маленькие детки прыгали, как блохи. В сумерках она отвела, куда мне было надо, и всю дорогу я умирала, а потом меня переправили на полевую базу, там, на раскаленных, оголенных холмах Вохчабердской долины, я должна была работать весь сезон. Я падала духом (и телом): желчь, вздымавшаяся и извергавшаяся ежеминутно, превращала долгий день в смертную муку. Русская женщина объяснила, куда мне надо обратиться насчет моего состояния. И я узнала, что это токсикоз.

По желтым ненавистным холмам я хожу с деревенским юношей. Он копает мне почвенные ямы, а я пишу, измеряю, рисую в полевом дневнике, заливая его потом и слезами. 42 °C. Вот только Арарат у меня. Я прикладываю лоб к его божественным снегам. Наверно, так делают все армяне, но тщетно, он за турецкой границей.

После рабочего дня я по сумеркам, но и сумерки душат, спускаюсь в Ереван, за несколько километров, на почту. Надо же выкричать, выплакать ему, что я пропадаю, что мне совсем, совсем плохо. Звоню, но его нет дома, и час за часом все нет. Где он? А черные ухажеры атакуют, тянут потные руки, и уже надо спасаться. Бегу в гостиницу, но дежурная не принимает меня и тараторит по-армянски, чем я буду заниматься с компанией, со своей заранее вспотевшей свитой. Я молила, я умолила: она провела меня на второй этаж в номер-люкс (розовая кисея на двух кроватях), заперла на ключ снаружи. По карнизу лезли всю ночь на балкон, но балконная дверь была заперта. Может быть, там, за ней, перед утром вздохнула прохлада? Ушла в свою юдоль, в рыжие свои горы. Арарат! Мне очень плохо.

Когда по окончании работы приехала, мой молодой муж не спросил: «Ну, что с тобой?» А я не сказала. Мне было тошно, но в нормальном климате стало немного лучше. Мы жили у моих родителей втроем с мужем и Сережей. Как-то не спала ночью, муж спал, но разбудился в туалет, а я бух — говорю ему: «Я беременна». Он: «Ну, не реви, не реви!» А я день за днем не могла произнести.

Сережу я возила каждый год повидаться со своими. Собралась и теперь. И говорит мне мой молодой муж: «Ты его больше не привози». — «Как так?» Мама моя заняла ту же позицию, и вместе они пошли фронтом на меня, передали желанье и мужниных родителей. Отец молчал, он ли не знал наперед! Я им сказала, что Сережу я привезу, конечно, но буду жить от них отдельно. Буду снимать за городом что-нибудь, какой-то сарай найдется. И уехали. И побыла, в мучительной той жизни. А там еще передавали по местному радио, что приглашают всех помочь в уборке картофеля: колхозников, школьников, пенсионеров (это не ко мне!), а также гостей… и все посмотрели на меня, и я с ними поработала. «Ну, едем, Сережа, собираемся». А мать сказала: «Серёнь, останься, Серёнь, у матки побудь.» Она любила его. А он вдруг смущенно на меня глядит: «Я останусь». И я поняла, что любил он мать и своих. Может быть, как мне здесь каждую минуту плохо, так ему у меня плохо без матери, без деревни. Может быть, ему было тошно: мой руки, чисти зубы, ходи в школу… Решилась уехать без него.

Над жизнью навис низкий потолок. И, видно, у многих людей было так. Начали люди стремиться куда-то выйти из духоты, хотя бы за город. А в горы? Там небо выше. И стали многие ходить в горы. Но вышло еще так, что альпинист мой, супруг, потерял в моих глазах из-за Серениной истории. Отблеск горных вершин сиял не на нем, а он, бедный, лишился блеска, с высоты, что ли, упал?.. Потянулась сумеречная зима. Я провела ее дома, рисуя на полу большие карты Вохчабердской долины — геологическую, почвенную, эрозионной опасности и т. д. Противоэрозионные мероприятия. Мне нравилось рисовать. За этим занятием я не снимала старой отцовской куртки, было незаметно, что под ней растет.

А когда будущие бабки узнали о будущем, они нашли в каких-то сундуках две мягкие тряпочки и велели мне их выстирать для подгузников моего будущего сына. Мне было смешно, но взяла и выстирала, и они стали голубыми. Потом я их гладила, и они пахли хвойным лесом, смолой. Тогда удивилась я и вспомнила, что это те портянки, которые я купила в Супутинке и носила их, когда мы с Николаем лазали по чертову распадку и до самого того момента, пока я не выбросила рваную кирзу на ночевке в лесной избушке.

Потом пришло время. Среди дня никого не было, кроме нас с мамой. Она повела меня в роддом. С нашей крыши, с 9-го этажа, сбрасывали снег, сшибали сосульки. Мама стала им кричать: «Прекратите безобразие, вы ответите.» — и грозила кулаком. Я сказала, что поверну сейчас домой, и она перестала кричать. Мы дошли благополучно. Родилась Маша. Потом была защита диплома. Мой руководитель — старый картограф нахваливал меня.

В Александр-Прасковинку я писала, отправляла что-то, ездила в деревню каждое лето. Сережа через год побывал у меня, но жить уже не жил. Потом и еще приезжал и спрашивал тогда, что было с ним, чем он болел, что выросли шишки на костях. Кажется, мать не верила, что не было над ним сделано злодейство, от которого образовались они. По русской крестьянской привычке ничего не могла она ни сказать, ни делать против городской, только горько терпеть. Мне было тоже горько за нее, за Серёню и досадно за себя — не было ж злодейства! Но Сережа приезжал уже лет в 15. Я водила его по Москве, показывала что-нибудь, чтоб удивить: «Вот Останкинская башня!» А он ничем не поражался, глядел на нее: «Не-е-а, упадет она, потрескает и упадет». Сначала шли от него письма, потом только поздравительные открытки с 8 марта. В армию его не взяли, а стал он слесарем. В Рязани. Его старший брат Ваня заезжал после армии, потом даже пожил у нас, хотел поступить в Пединститут. Поступить не поступил, но, вернувшись домой, в соседнем селе стал директором школы и сам же преподавал историю, математику, английский язык и физкультуру. Когда он жил у нас, мама сказала, что он клал кучи на пол в уборной, а отец убирал. Ну, что отец убирал, это могло быть, что Ваня клал — этого не могло быть! А где я была, почему не знала? Важно то, что судя по всему, мама верила, что как она сочинила, так оно и есть в самом деле. Но хуже того, спросить отца — он подтвердит ее правоту… Как же это можно? Не про этот отдельный случай, про все, которые нанизывала жизнь.

Господи, у меня нет вопросов про нее, она монолитна, однозначна, мне надо понять про отца. Но они оба не хотят, чтобы я поняла. Они хотят, чтобы я не слышала, не видела, ничего не говорила, как три китайских обезьянки из нефрита: одна закрывает уши, другая глаза, третья зажимает рот — вместе они олицетворяют добродетель.

Вот он, мой отец, в полной силе, расцвете деятельного ума, признания. У него десятки дел — он теоретик, он практик, он педагог, он автор «Закона об охране природы». Туша Госплана шелохнулась, динозавр склонил свою маленькую голову, что-то расслышал и после нескольких лет борьбы снизошел принять закон для РСФСР. Для СССР — нет. Перечислять то, что делает отец, — это непосильно, это слишком. Но он делает с блеском. И вот еще Китай — его любовь — 3 долгих сезона. Он очень много пишет и публикует, он успевает все. Он методически ведет хронометраж по минутам, он педант. Высчитал, что работа в Институте, плюс (левая) — «Краткая географическая энциклопедия», плюс «Вопросы географии», плюс охрана природы (закон), плюс эсперанто — 10 часов 9 мин. в будни, в воскресные 7 ч. 43 мин.

Самоублажение (еда, утренняя зарядка, мытье, стрижка-брижка) — 2 ч. 58 мин.

Хозяйство (уборка, лавки, домашний ремонт, стирка пеленок, натирание полов, гулянье с Олей, детские бутылочки) — 2 ч. 25 мин. (Оля — дочка Алеши и Наташи. Первая внучка в нашей семье.)

• Потери (болтовня, ненужные гости, болели зубы и т. д.) — 18 мин.

• Переписка — 15 мин.

• Развлечения (телевизор, гости) — 12 мин.

• Леченье — 10 мин.

• Ученье (китайский язык) — 05 мин.

• Сон и бессонница — 7 ч. 29 мин.

Это сокращенный список. В воскресенье почти все те же пункты, но времени для сна и бессонницы — 4 ч. 00 мин.

Бессонница! Это ночные сцены. Они оба утром выходят с ужасными обвисшими лицами. Выражение слишком знакомое — и скорбное молчанье. Брат с семьей уехал снова на Кольский. Но потом, на смену Оли — первой внучки, родилась у меня Маша. И отец качал ее. И не потому, что я и Наташа были плохими матерями. Нет, просто он считал, что должен принимать участие в трудах. А отцы младенцев занимались своей работой, мужской, им было некогда. Ему — в самый раз.

Когда Маша пошла, она ухитрилась подхватить со стола клюкву и проглотила ягодку. Вскоре ягодка выскочила у нее с другого конца, как раз когда Дед соблюдал внучку. Он извлек клюковку из окружающей массы, помыл и съел. Я вошла на кухню — «Совершенно свежая!» — сказал он, обернувшись ко мне с юмористическим видом: «Теперь мы с Машенькой побратимы». И правда! Никому из внуков впоследствии не выпало счастье провести столько времени с Дедом.

У мамы родилась мысль отправить нас в запоздалое свадебное путешествие — на Кольский, навестить Алешину семейку — «белых медведей», покататься на лыжах. На Кольский, по которому отец ходил зимой в одиночку, пытая судьбу — быть или не быть (жить или не жить). На Кольский, где в Ловозерских тундрах мы — компания мокрогубых первокурсников — чуть-чуть не сложили косточки. Как манило это Сейдозеро — небольшое, в подкове Ловозерских тундр (гор), перевал Элемарайк, единственный проход, труднодоступный — недоступный зимой. Одно только слово — Элемарайк — околдовало, или то, что отец один-единственный прошел его зимой в одиночку? А мы, студентики, три юноши, две девушки, не дошли на своих сломанных лыжах, обмороженные, побросавшие друг друга. Если бы не мы, две девицы, юноши наши, перебинтованные нашими чулками и замотанные в кое-какое женское белье, остались бы там навеки, как бывало со многими растерявшими в полярных краях физические и нравственные силы. В тот поход отец отправлял меня и сам на карте-выкопировке рисовал маршрут. Не боялся за меня.

Сейчас мама отправляла нас с радостью, она хотела без помех нянчить красавицу Машу, румяную, черноглазую, и баловать ее, и наряжать, и всё-всё.

И вот мы посмотрели на жизнь Алешиной и Наташиной семьи с двумя девочками в Апатитах, потом доехали до Мурманска, накрытого морозным туманом. Баренцево море, не замерзающее при -35 °C, дымящееся под оранжевым низким солнцем, увидели кладбище знаменитых кораблей, ждущих своего автогена. Вот ледорез «Литке» с выдранными внутренностями задрал нос, как клюв, и нож под ним, которым «Литке» резал ледяные поля Севморпути.

Но какой дьявольский холод! До ужаса, до потери разума в ледяном тумане!

Мы уходим вглубь материка. Там можно дышать при тех же -35 °C. Мы поднимаемся на Ловозерские тундры, я так хочу. Там нет ничего, кроме белого снега в застругах и белесого неба. Белое безмолвие, ни одной чёрной чёрточки. Но мы дошли на лыжах до котловины — под нами Сейдозеро. Седое Озеро в опушении седого леса, холодно и мертво, как преисподняя. Мой муж альпинист, но он благоразумный, он спускаться к озеру не стал. Но повернули назад, но вернулись в Москву.

Маша одета в хорошенький красный костюмчик и всякие цацки; мама совсем недовольна моим возвращением. Я кувыркаю на кровати годовалую Машу, она хохочет, но распахивается дверь: «Кончай мучить ребенка!» Отец уговаривает меня: «Мама обижается… у нее невроз сердца…» — «Стервоз сердца» — безмолвно отвечаю.

У него инфаркт, положили в больницу. В больницу ходим невпопад, вдруг встречаемся там у его постели: «Почему ты ешь ее виноград? Вот, я купила!!!» Ад кромешный. Надо бежать… бегала раньше под фонарь у Первопечатника и потом буду бегать не раз, не раз…

Я пошла на поклон к свекрам, я решилась уехать с Машей в Люберцы, спасти отца. Моя свекровь, маленькая восточная женщина, ничего не говорила, хотя видела (гостила два дня). Она только прищелкивала языком и качала головой, находила в кармане своего байкового халата записки от моей мамы, чтобы вернули подаренное на свадьбу шерстяное одеяло.

Но дня за два до того, как стало однозначно ясно, случилось вот что. Дружок из юнговских мальчишек позвал на свадьбу. Я приодела свое свадебное платье (кстати, не белое, палевое). Но на моей свадьбе на него село пятно (некстати, тоже примета). Оно было удачно прикрыто легким голубым шарфом. До дому провожать меня увязался детский поклонник. Может быть, роль сыграло это платье из шуршащего шелка — так бывает! Или походка от платья преобразилась, или преобразило меня чувство дозамужней свободы? Я ему, этому приятелю, приходилась первой (безнадежной) любовью. От него, совместно еще с одним (чтоб не так страшно), я получила первую в жизни записку с признанием. С тех пор прошло 6 или 7 лет. Они и тогда шансов не имели, младше меня на год… Вот тот, который меня провожал, расхрабрился под конец, перед подъездом обнял и поцеловал. Муж наблюдал эту сцену с балкона — опереттка! Поднялась на свой этаж и получила кулаком в лицо, так что затылком треснулась об стену. И что теперь? Куда бежать? Что делать?.. У меня отец и Машка, и я решаю, только я, никто больше — жить им? На что я способна — схватить Машку и бежать — куда? Нет такого места, где нас ждут. Нельзя остаться: безумная добьет отца. Отрешиться от своей жизни, с этого места, с этой минуты отдать ее, там две дорогие, дороже моей…

Нет безысходнее одиночества матери с ребенком, отчаянней нет. Но я не знала, что в жизни так: «Как у людей… как у людей…»

Шагну в пустоту. Уйду из этого дома.

В сумерках зашла в «папину» комнату, захваченную черным филодендроном, хитросплетением змеиных воздушных корней и жирных листьев дотянувшихся до отцовского рабочего стола (отец же менял ему ящики с землей, все большего размера, бочку, ненасытному его аппетиту), оставила на столе записку: «Я больше не вернусь. Я хочу тебя не видеть, ничего о тебе не знать, ни по почте, никак». Она придет и прочтет. А теперь быстрей. Я схватила Машку и бросилась прочь. Отцовский инфаркт тлел, ныл у меня в организме, а выход какой? Но это в последний раз. Больше от меня ему не будет инфарктов.

В Люберцах семья — жизнь простая и назидательная. Свекры были рады переезду, они ждали и надеялись на расширение площади от Коврового завода, с которым связана вся их жизнь. Они и приехали вместе с заводом из Средней Азии, и свадебный подарок от них был — ковер, который свекру выписали без очереди, учитывая его стаж и заявление о женитьбе сына.

Простые люди обыватели, это хорошо, и я горжусь, и надо жить просто.

Мы все, три поколения, разместились в одной комнате, перегороженной шкафом. Тогда все так жили, за исключением тех, кто жил не так. Старики дали место молодой семье побольше и с окном. Сами теснились в темном закуте.

В скором времени прибавился еще жилец. Из Александр-Прасковинки, Сережиной деревни, явилась деваха Анька. Она сбежала из колхоза в город, как поступали все деревенские девушки, как бы на учебу. Исхитрялись. А власть исхитрялась, чтоб далеко не убежали, не давать им паспортов. А девушки исхитрялись — выходили замуж в городе и — привет колхозу! Мои свекры прописали ее, «дедову племянницу», тоже исхитрялись (на нее метраж прибавят?!).

Эта Анька поселилась в кухне, водрузясь на высоком сундуке. На нем спала и проводила остальное время, поскольку больше проводить было негде. На нем сидя, шевелила она босыми пальцами, проветривала. Свекровь руководила Анькиной жизнью, чтоб та не ела даром хлеб, давала ей простую работу. Стиральной машины тогда еще в помине не было. Белье парили в баке на кухне, настругав темного мыла (и стирального порошка не знали). От того весь день стоял духовитый туман, забивал запах Анькиных ног. Потом белье «жулькали» в корыте, полоскали и вешали сушить во дворе. И важно было, что на всем постельном, на каждом были нашиты метки (крестиком вышиты, явные — цветные и тайные — белые). Вот Анька «мыла» белье, делала это похохатывая, быстро и халтурно. А старики ее поучали и в этом находили большой смысл.

К стряпне девушку не допускали, стряпня — это действо. Разнообразие было не очень большое, а значение придавалось очень большое. Оба старика в фартуках, с отдачей всех сил, бабушка — командир, дед — ординарец, готовили ударные блюда с утра. На меня в той новой жизни смотрели внимательно, приглядывались, а я корочкой тарелку подчищала. Им нравилось, что подчищаю. Еще бы! Плов, беляши, куриная лапша домашней раскатки! Да после стряпни моей родной мамы! Она вообще к хозяйственным делам была ненавистна, это ее теория и практика, и доказательство ее непростого происхождения, а также принадлежности к иным сферам и духовным высотам. Обычно картошка в мундирах, а по праздникам пироги в «чуде» — обязательно подгорали и на палец обугливались. Отец был до крайности невзыскательный к еде, только лишь строгое вегетарианство. Но и самой ей было свои кушанья есть неинтересно. Зато, что готовила она не сама, какую-нибудь там сметану, провозглашала она «пищей богов» и «эликсиром молодости». Один эпизод смешной (или грустный): когда я была еще девчонкой, иногда удавалось вкусить с лотка на улице пирожок с повидлом, пончик, посыпанный пудрой. Вот хочу задать я глупый вопрос: почему уличное всегда вкуснее домашнего? Уже начала, но на половине поумнела, остановиться было поздно, и сказала: «Почему уличное не вкусно, а твое вкусно?» Была вознаграждена за лукавство, получила ответ, что там воруют, что делают грязными руками и т. д.

И вот, попробовала я в новой семье чудных яств, но тут явилась Анька. Кормить ее узбекским пловом с изюмом и урюком казалось не по чину. Кормить ее отдельно тоже не получалось. Бабушка решила проблему: есть впятером в пятиметровой кухне тесно, стала она мужчин кормить отдельно, а мы, женщины, ели вареную картошку потом. Хотя Анькины ноги от этой меры и к мужскому обеду никуда не девались, но вот так… Восток, что тёк в бабушкиных жилах себя оказывал. И если не в мире, то на кухне она царствовала и властвовала. Мне была отведена роль — гулять с Машей во дворе, хоть на время освобождать пространство, а дома я готовила ей творожок из кефира. А что я еще умела, кроме как варить на костре макароны с тушёнкой? К этому тоже приглядывались старики внимательно. Под этим пристальным взглядом я возьми да и спори глупость: бутылку с кефиром погрузила в бабушкин горячий борщ, чтоб кефир створожился. Конечно, такое поведение было невозможно, неприятно, да и весь мой характер не оправдывал надежд, не лез ни в какие ворота, а в эти маленькие — тем более. Стало ясно: характер противный. Я могла бы постараться, и приласкаться и приладиться — старики симпатичные, и этот кефир бы — ерунда, если бы не та затрещина, если бы не Сереня — мальчик где-то там, в избушке, если бы не лежал он, муж, на диване после работы, поговорил бы со мной. Это тот, что держит на плечах горные вершины, а голова в звездах? Я еще пытаюсь, пристаю: «Ну, давай хоть помечтаем, какой вырастет наша Машка». — «Чтоб была спортсменкой и веселой девкой». Все, все, что было сказано. Надо было разговаривать раньше, а не целоваться.

Надежды на жилплощадь оправдались. Через год дали двухкомнатную квартиру. Аньку старики выселили. Куда делась — не знаю. Ну, а я — живи — не хочу. Не хочу. Что же там отец? Что с отцом? Я знала, что он уже не в больнице (свекор изредка звонил по служебному телефону, домашнего-то не было. И был бы, я бы не смела позвонить). Отец спрашивал свекра, нельзя ли им приехать, повидать Машеньку. Потом пришло мне письмо про то, что если я буду продолжать войну с мамой, то он порвет со мной всякие отношения. Оглушило. Тут и Машка заболела — инфекционный мононуклеоз. Что это за зверь, не знали. Забрали ее в районную больницу. Как это — свое дитя с чужими людьми? По договоренности дедов, московские стали ездить в больницу и через окошко на первом этаже смотреть на Машку. Я ходила в другое время. Потом ее отдали. А однажды, подходя к дому, я издали увидела, что отец стоит у подъезда нашей пятиэтажки в своем китайском пудовом пальто. Я побежала, прочь понеслась с сумкой продуктов, не умысел, не обида, какой-то разрыв сердца. Ходила, ходила, потом повернула к дому, думала, он ушел. Но не ушел, стоял. Стояла перед ним повесив голову, немая.

Больной и старый. Китайское пальто на нем как короб. Он говорил, что мама (конечно все про маму) так переживает, что у нее появились признаки душевной болезни, что она иногда зовет Машеньку, что в метро ей кажется, будто она видит ее на чужих руках. И сказал: «Ну, пусть хоть поздно, хоть к внукам у нее проявилась нежность». Но не было у меня никаких слов, никакой возможности возразить ему, одно терзание.

Да, чудеса, подай бабке внучку от проклятой дочки, а две дочки любимого сыночка… не скучает, не вспоминает даже. Мой брат в детстве был очень хорошеньким, ангел белокурый. Теперь смуглянка Маша, радость наша. Но и у нас, оставшихся за бортом, тоже были и глаза, и цвет лица… и мордашки, и кудряшки… Потом ездили они, родители, в уговоренное время на свидания к Машеньке, возили подарки-гостинцы. Я уходила на это время, слонялась в окрестностях дома, говорила: «Неужели ты думаешь, что ради твоего раденья она сбросит лягушачью шкуру и выйдет царевной»? Конечно, никогда вслух не сказала.

Тем временем я стала чахнуть в Люберцах. Это стало заметно, и решено было меня отправить в альплагерь Алибек (теперь одну, муж съездил без меня летом). Кто дал денег? Может быть отец, но от меня скрыли. Конечно он. От мамы потихоньку. У меня своих денег, натурально, не было, и разговора о деньгах со мной не было. И даже если я входила в комнату, когда старики-свекры считали деньги, они прикрывали их бумажкой, замолкали.

## VIII. КАК КРИК ДУШИ, КАК БОЛЬ ЖИВАЯ

> Как крик души, как боль живая,

> Как камень в бешеной реке,

> Стою в толпе, тебя встречая,

> А сердце — рыба на песке.

> Шальною птицей на свободе

> К судьбе неласковой лечу,

> В людском холодном половодье

> Я льдинки глаз твоих ищу.

> Но лишь увижу — одурманен,

> Загадкой сумрачной замру,

> Холодный, грубый, словно камень,

> А сердце — пламя на ветру.

> С. Юфит

> (Эти слова поет А. Дулов)

Песня А. Дулова про это


Алибек. Как и в тот, первый раз, пламенело солнце, полыхали снега, возгорались люди. Не диво под эдаким небом. Небо открывалось взамен низкого потолка. Стали выбираться наверх люди особого толка — откуда-то имя взялось: «физики и лирики». А кто они, кому захотелось из духоты на воздух? И если уж не горним, хотя бы горным воздухом дышать. И стали восходить на вершины Кавказа. Горы стояли в рост, и люди хотели стоять в рост. В груди у них разжигался восторг, собирался в общее вдохновенье.

А я? Конечно же и я. И те, что отпускали меня, могли предугадать — но не предусмотрели. Может быть, считали, что в мои 25 все решено, т. е. все покончено. Так и было, но я, как тонувший, но чудом спасшийся, хватала жадно воздух, воздух шестидесятых, ни с чем не сравнимый. Я выбиралась из потемков и застенков, из своей затворенной жизни. Галич, Окуджава, Новелла Матвеева! Они меняли время года, большой зимы на оттепель.

При том, что альпинизм — пари со смертью. Трагическое время: самых первых поглотили прекраснейшие в мире горы. И многие так и не найдены, не похоронены в могилах. Недосягаемо, невидимо для глаза, на остром выступе скалы навеки задержался кто-то. И в ледниковой трещине зажат другой, и тело обратилось в лед. Их всех запорошило снегом. Душа родителей и жен вослед им оборвалась, покатилась вниз, удар… и леденеет. Им кажется, что их любимому в могиле было бы теплей.

Но зная все, шли новые и новые отряды вверх. Прекрасное безумие их обуяло... еще и с томиком стихов на восхожденье.

И были два приятеля, не физики, а химики — неважно — один с гитарой — Шура, пели его песни. Другой — Сергей — постарше; он бывший фронтовик и альпинист. В одном из прежних восхождений он был раздавлен каменной плитой. Его на склоне прямо собирал — раздробленные кости, чуть ли не двадцать переломов — их третий друг — хирург: его все альпинисты знали — Доктор Вадик — великий человек.

А у Сергея осталась метина — шрам на лице и вздернутое веко не закрывало глаз.

«Мы спускаемся с гор, просто некуда деться…»

Уехали приятели мои, и мне пора…

Муж не встречал. Встречал — назвать его поклонник? Старик, ему 35, со шрамом поперек лба. Встречал все поезда, но разминулись, не встретились. Из той невстречи получилась песня, которую поют: «Как крик души…». Нет, не поклонник он — неподходящее слово — он необычный: с хищником, прыгнувшим на грудь и когтившим его, и рвущим. Я оттолкнула и гордилась: я без греха, и холодна я, и чиста, вся как Белалакая.

В высоком терему нет мне ни света, ни вздоха. Погулять пойти? Вокруг Люберец — поля орошения… Поступлю на работу. Отдать Машку в люди? Тогда было так, никак иначе: отправляли в ясли-детский сад.

Работа в Москве. Но он, отверженный, встречает каждую электричку. Он пугает меня ужасным лицом, кидаясь навстречу. Я пячусь, я зарываюсь в толпу. Если его нет на платформе, он стоит за углом… Когда я не ехала в Институт, он подкупал детей во дворе, чтобы они отнесли в такую-то квартиру подарки. Но влюбленность есть цветок. Разве цветок не безумец? Разве похож он на свой благоразумный стебель, мрачный корень? Разве похож влюбленный сам на себя? Он хватал меня за руки что есть силы, не замечал вокруг людей. А у меня животный страх — страх в животе: толпа пройдет, и я останусь на пустой платформе с ним. В конце концов под ночь он позвонил в дверь, требовал меня. Старики расступились, я вылетела, как фурия, на лестницу, босиком, я кричала: «Кто тебя звал? Уйди!» Выглянул муж в трусах (из постели), я заслонила его. Бабушка в байковом халате причитала: сыночек, сыночек. А тот, бешеный, размахивает ножом. Я между ними, лицом к кому? Конечно же к тому! Толкнула и захлопнула дверь. Он еще ударял в нее, бесновался. Утром увидели ножик, воткнутый в дверь. Поскорей вытащили, чтобы не видели соседи. Муж в уксусной эссенции ревности! А старики смолчали, но могли ли полюбить меня? Отец ничего не знает, само собой.

Потянулось тягучее время. Но отсыревшие крылья раскрылись, рванулась птичка — в форточку! В экспедицию, в поле! В Забайкалье, в зазеркалье.

Преступно оставив Машу в детсаду на стариков, ринулась в поезд. Я убегала от судьбы, — мне прочитала по руке цыганка на привокзальной площади: «Вступила в мертвую ты воду, как вышла за него». Я бросила, не слушала, не расплатясь — бежала. Она же разъярилась, кричала вслед, что дети будут горбаты и рогаты… Бежала я, я уезжала от мертвой воды, и от беды, и от безумного влюбленного…


А счастье — это миг движенья,

стремительный и плавный лёт,

пробел земного притяженья

и прочерк в книге, где учет.

Все счастье — грузовик гремящий

в степи, из пункта А — вперед!

И счастье — это звук щемящий…

Убравши трапы, пароход

Так крикнет: то что было — сплыло,

а чему быть — то не пришло.

Но есть неведомая сила,

та, что божественно раскрыла

зигзаг томительный — в крыло!


Быстрее, поезд! Страсть и жажда — на восток. На верхней полке, глазами в третью. Откуда звучат мне голоса? Из глуби, дичи, запахи пьянят, туманный горизонт, и дальше в чащу лесов, тайги, зовут и манят, магнитом тянут. Я люблю Сибирь — чего глаза не видели, но жаждут; небось, как и Ермак. И звери ждут с той стороны: глаза их светятся, блестящий мех и уши чуткие торчат в пушистой оторочке; застыли, камнем притворившись, ноздри влажные трепещут. Там птицы кликают меня ночными голосами. Они к рассвету расправляют, разглаживают чистые сверкающие перья, какие могут быть у диких только птиц. Там жилы рек, артерии Земли, длят жизнь. Туда кровь русская стремилась, туда-туда казаков и множество других заманивал Восток… Я засыпаю; так только в поезде и в детстве.


Все, кто бессонницей томим,

Садятся в поезд дальний:

Морфей с высот слетает к ним

И дарит сон хрустальный.

Кто не успел, или не смог

Возлечь на узком ложе,

Устрой в квартире поездок

И перестук, да и свисток

Заснуть тебе поможет.

Не всем по средствам, но, король,

Тяжелых мыслей полный,

Совет тебе подать позволь:

Устроить можно волны

(с гудком же пароходным).

А можно стук колес, и в щель

Дымок от паровоза.

Во сне причмокивай, король:

Поэзия, не проза!

Храпит король — трефовый туз,

Оставлен, наконец, крестями,

Вкушает сладко жизни вкус

И шевелит губами.

Уж он не лыс, а снова рус,

Едва-едва пробился ус…

Трепещет балдахин тяжелыми кистями.


Утро!

Какие казаки? Какие ермаки? Трое детей ерзают, лазают, мать теребят. Младший очкарик с лопушистыми ушами ввинчивается в сумку с продуктами. Вся семья накинулась на него: «Раньше всех сел, скелет наш!» У него глаза круглые-круглые, а шея тонкая-тонкая. «А меня потом тошнить будет». Мать уложила его. Он с зефириной в одной руке и с колбасой в другой, ногами сучит, мать пинает. Сообщает мне на верхнюю полку: «У меня невеста есть, Надя». Мать: «Чума ты моя! Его мальчишки бьют, вот он с этой Надькой.» А старшие братья вдвоем на верхней полке запели: «По долинам и по взгорьям.» Нигде, как в поезде, я каждый раз влюбляюсь в каких-нибудь детей. И льнут они ко мне.

Но вот в Сибирь въезжаем, через Урал перевалили, сейчас, сейчас начнется. К окну, не отрываясь — поезд, не спеши! Мне надо разглядеть: вон ветреницы белые и желтые, вон те, наверно, незабудки, те — анемоны, а вот еще, какие-то лиловые, наверняка я знаю, но притормози! Мне в поезде не скучно — дети и пейзаж всегда-всегда бывают. Мост! Какую реку переехали?

В сумерках подсела старая уже после Урала, вещает — птицы полетят с железными носами, а землю всю опутают, окрутят железной паутиной.

Прибыла. Улан-Удэ, город пыльный в жалких топольках. Хожу, стучу каблуками нетерпеливо, выстукиваю ритмы.

Площадь Советская — здания светские: лепные карнизы, рельефы и фризы. А вот и Приречная — избы извечные. Куда-то пропали карнизы, колонны, откуда-то взялись помойки, колонки. Домишки глядят, отвернувшись от плесов, вдоль улицы грязной машинам в колеса. А плесы и горы у них за спиной зовут и зовут и манят синевой.

Но наконец лечу. Внизу пушок весеннего леса, блестки озер, горы в снегу. Споткнулся о землю самолетик мой, побежал по дорожке между молодых сосен, как босой мальчишка. Нетвердыми шагами выхожу, придерживаюсь за крыло, крыло брезентовое продавливается: мягкая игрушка. Он улетел, а я одна. Толстая баба скучной походкой ушла в сторожку. Долго ли, коротко ли томлюсь на солнцепеке, пригремел за мной грузовик. Из пункта А — вперед! Шофер вразвалочку идет, сапоги завернуты, походочкой блатной: «Гражданин начальник, карета подана!» Я завожу приличный разговор, что, мол, дороги плохи. — «Да, вы так думаете?» — передразнивает меня тонким голосом. По роже красной, крепкой насмешливые желваки гуляют. «Черт с тобой» — молчу. Зато холмы купаются в небесных незабудках. Заехали в село в чайную. Водитель стал страшно разговорчив, пустился рассуждать: «Что наша экспедиция — малютка, к примеру, как государство Роза Люксембург».

На берегу реки под лесом деревушка. В сумерках — дымки курятся, топорики стучат. Я буду жить у бабки Лючихи. «Чего ж, живи. Подстилки нет у нас». Водянисто глядит, водянистый чай пьет, дрожащей рукой молоком забеливает. Житье-бытье рассказывает — жалобная повесть! Внучата ползают, девчонка и мальчонок, беловолосые! Мне: «Ляжь на койку, Дуська в ночь работает». Я не хочу, боюсь клопов, на полу буду в спальном мешке.

Девчонка обижает маленького, вырвала у него кружку с молоком, бабка поддала ей, оба ревут и радио орет. Бабка мальчика приголубила: «Ты моя, ты моя парнишечка. Уже навалил! Ты глянь. Но я те дам, засранец!» И радио кричит. Наконец заснули, раскидав грязные ручки. Радио грянуло гимн и затихло, сам собой погас свет. Бабка шуршит в темноте, молится перед лампадкой. Просит у Господа «дожжа — засуха на дворе», — матюжки, матюжки.

Весь день мы ездим с Иваном по широкому полю. Я хожу с картами по лугам и болотам, промочила ноги, обгорели руки и лицо. К вечеру подвез меня к целебному ключу Аршан. В тени влажных зарослей бьют родники, штук десять. В черной избушке живут больные, водичку пьют кто от поноса, кто от сердца. Наберут в бутылочку и сидят, отдыхают, едят рыбу, баранину. Круглый год живет в избе только дедушка Аршан. Летом его кормят приезжие, а зимой никто не знает, чем он греется, что ест. Говорят, увозили его в дом для престарелых, вымыли, одели в чистое, но он жить там не стал, сказал: «Сами свою кашу ешьте» — и ушел на Аршан.

Бабка пугает девчонку: «Придет дедушка Аршан, отдам ему». А той и горя мало, она скок в огород и обрывает завязи стручков и огурцов. Вышла бабка на крыльцо, расставила толстые ноги, обрызгала их пенной струей. За девчонкой погналась: «Но, постой, падло! Я те поймаю, я те нашшилкаю, ядрить твою!» Ползет назад, держась за сердце, за поясницу. Мне: «Садись, окрошки похлебаем». Окрошка — в воду хлеба наломают и луку покрошат, посолят и едят. А радио бубнит про урожаи. И вдруг: «Исполняет Святослав Рихтер.» Бабка полезла на лавку, выдернула провод. «Ненавижу этих симфониев, гр-гр-гр, гр-гр-гр — говна-то!» Собаки лают. Бабка завела: «Птицы полетят с железными носами и все опутают.»

И вот она я, иду по диким степям Забайкалья. Где она, моя Сибирь, где грузовик, гремящий из пункта А — вперед? Пешие переходы, — шофер, подлец и мошенник, взял власть над начальником отряда — надо мной — и обделывал свои делишки, диктовал, когда и куда ехать, а когда пьянствовать, а когда заявлять поломку в машине. В отряде моем еще два рабочих, которые должны копать шурфы, носить рюкзаки с образцами и пр.; они представлены двумя шелудивыми подростками, выпущенными из малолетней колонии. Они говорят, что попали туда за то, что в школе налили в графин учительнице мочи. В шурфах они приветствовали меня духовым оркестром. А я маломерный — легковесный начальник — я хожу по объекту пешком и 10, и 20 км со своими картами, полевыми дневниками в одной руке, с акварельными красками в другой — без помощников.

Краски в подарок приняла от безумца. Он хитроумно их передал через третьи руки, и нельзя было вернуть. Но это такое, чего мне никогда не дарили. В длинной прозрачной коробке из плексигласа (сделанной на заказ) двадцать четыре квадратика цветов и оттенков — на заказ же. Всю жизнь преследовалось рисованье, потому что это была порча партам, неопрятность тетрадок и дневника, осквернение стен и пола. На кооперативной родительской квартире, — это уже масштабно! Рисовала (какими красками?) знаки Зодиака в натуральную величину! В своей последующей жизни у свекров что-то я делала, вырезала из цветной бумаги, из подручных обрезков. Но вот моя первая в жизни акварель: Баргузинский хребет с проблесками снегов, мятежные облака, лишь один просвет голубого неба, и гонимые, клонимые травы степи, гнутые деревья. Но. но экспрессии не внемля, тяжкой тушей вросши в землю, сквозь туманные столетья, лихолетья, валуны. сладко спят, как будто дети, — нет ни мира, ни войны нет. Досматривают сны.

Эти валуны в цветах цветных лишайников полюбила давно, еще в детстве, и кралась к ним, хотелось рисовать. Знаток взглянет на мою картину (и на стихи) и ничего не скажет. Но дело не в этом, не в этом дело. В то время Ангел-хранитель — не мой — говорил не мне (И мне):

Я с тобой в духе творчества, устремления и воплощения. Непрерывное воплощение всего, что видишь, помнишь и знаешь, это и есть процесс творчества и Я с тобой.

Творить. Не только брать у Творца, вдыхать, глотать — надо отдавать, гнаться за Ним в творчестве с любым ничтожным талантом. Но тогда я думала по-другому: преступно в угоду своей прихоти заниматься не делом. В ущерб человечеству. И лучше Творца я не создам Баргузинский хребет: лукавое занятие, страстишка. И что сказал бы отец?

А шофера нет и нет. Иду к его хозяйке на край села. Новость: он до света уехал в лес, подрядился привезти дрова одному мужику. До вечера вряд ли вернется. Что делать? Гнев кипел. Перекипел. Жить все-таки можно, если вокруг светлый лес, ажурные лиственницы и цветы. Детвора, увязавшаяся за мной, обрывает саранки — сибирские лилии и, не смущаясь приторным запахом, поедает их вместе с тычинками. Дети, а дети все могут съесть, свободные в своих прихотях. Кто-то зашуршал у нас за спиной. Это девчонка бабки моей. Ее ребята не хотели брать, гнали, но она надела рваные шаровары, какую-то куртку, схватила банку для ягод, хотя ягод еще не могло быть. Мы шли впереди, а она, всхлипывая, шагах в десяти за нами. Стало жарко, она запыхалась, сняла куртку, осталась в мужской драной майке, не иначе последнего Дуськиного мужика. Прошли километра два и сели отдохнуть. Заспорили: наберем ягод или нет. Девчонка, подсаживаясь к нам: «Самое главное в лесе — это спокой». Ягод мы не нашли, потом напали на черемшу. Мальчишки обрывали все раньше, чем Танька подбегала. Набирали черемшу пучками и ели, как зеленый лук. А потом нашли много-много саранок и черемши. Танька набрала букет. Мальчишки где-то пропали, а мы ходили по лесу, смотрели на горы в бинокль. Вот она в мужской майке, из-за высокой травы видны только голова и плечи, через великанские проймы — все ребрышки. Ручки, как только силы в них хватает держать полевой бинокль! Смотрит, губа отвисла.

Напротив горы, зеленые бока. Снег на них — блестящие кинжалы острием вниз. Облака бегут по горам синими, лиловыми тенями. Баргузинский хребет — барс крадущийся: темные узоры с бугра на бугор переползают, с мышцы на мышцу зверя.

Назад плетемся еле-еле. Танька стерла ноги пересохшими за лето ботинками, хромает, молчит. Велю ей разуться, взяла ботинки, букет. Она улыбнулась. Потом, когда напились и умылись в ручье, опять начала болтать, рассказывать истории, как в клубе был товарищеский суд, судили мужика. «Ну, пьяный он пришел, жена его, учителька, детей схватила — и во двор, и по деревне, и орать. Вот дура, он не успел еще ее прибить, она уж побежала. А на суде потом сказала, что бабы-собаки шум подняли и чтоб из партии его не прогонять. Ему велели извиниться, а он и говорит: «Обещаю, что вино пить буду. Но такого больше не повторится».

Вышли в поле. Зеленя зеленым огнем горели на бугре, избы как на ладони и розовая силосная башня в последнем солнце. Хребет за ними почернел под тучей, долины курились рваными облаками.

Машина стояла на улице полная дров. Во дворе у хлева на куче навоза лежал мой шофер. Он лежал, связанный кое-как пеньковой веревкой, и спал, разметав кудрявый чуб. Тощая пустоглазая бабка утирала беззвучные слезы. Сказала, что он привез дрова и спросил лихую цену. Мужик не стал платить. Пошел Иван в чайную, напился в кредит, недолго толковал с хозяином, схватил топор и давай мужика по избе гонять. «Сволочь, паразит, — плакала старуха, — заборку всю порубил, зеркало разбил. Мой-то прикрылся завеской, а энтот возьми да рубани. Но промахнулся, по руке сцарапал. А завеску тюлевую порубил. Тут уже прибегли другие мужики, связали. Ну сколь энти монополии по радио критикуют, ругают их правильно, воспитывают. Слыхала, бензовоз с парома перевернулся?..»

Я пошла к себе уже в сумерках. Начинался дождь. Капли шлепали по плечам и голове. На клубе мотался линялый кумач: «Руководить — это значит убеждать массы в правильности политики партии».

С горем пополам работа была сделана за месяц, хотелось бы лучше, но наконец объект был закончен. Шофер и мальчишки покуражились напоследок. Я попрошу их от меня уволить. Мой путь Улан-Удэ — Чита, и там мне дадут других рабочих и водителя.

— Вот, принимайте подкрепленье, знакомьтесь.

Стоит передо мной с лопатой, нервная улыбка, и ничего не можем ни сказать, ни сойти с места. Бежать — куда? Да. с лопатой. Там жена и два мальчика чуть старше моей Машки. Он приводил их под окна в Люберцах. Ну что, ну что?..

Господи, господи — ужасное лицо со шрамом наискось через лоб. Глаз с искалеченным веком, страшный. Что теперь? Он уже зачислен, уже на объекте. Как узнал?

Жаркое лето, облака подступали, как башни, как горы, грозили задавить или забить. Тучи ходили кругом. Не проливались, набухали красным. Дышать нечем и скрыться негде, лес далеко — на увалах Яблонового хребта, посреди плоской долины я одна — и он с лопатой.

Убогая деревня среди степи. Я квартировала на чердаке сарая у корявой старухи с замурзанной внучкой. Все мужчины экспедиционные — геологи, рабочие и он — на другом сарае через несколько домов. Почему так? были в избах клопы, или угрюмые жители не принимали чужих, или воздух в доме был несвежий? Не помню. Но я скрывала ото всех все, беду и ужас свой. Он каждый вечер приходил на мой сарай, были сцены. Днем он копал мне шурфы. Как? На фронте было перебито плечо, он его разрабатывал и вот…

Выжидала в засаде, когда он выкопает и уйдет на следующий, я кралась, за жесткой травой, распластывалась, исхитрялась, как лиса. Не знала, что найду в шурфе, боялась самоубийства, он грозил.

Но вот еще день и еще, игра в последние кошки-мышки, еще один шурф, в нем букет… Но вечером влезает по лесенке на мой чердак, и ясно: теперь уже развязка. На бешеную атаку — бешеное сопротивленье — все идет в ход. Мысль заметалась. «Мне нужно до ветра», — говорю, он на минуту растерялся. Вниз спрыгнула, босиком по деревенской улице… За помощью бы к мужикам-геологам, но мне же стыдно! На гумне стожок, зарылась, не дышу. Он мечется по улице, слышу. Немного совсем времени прошло, он догадался, выволок меня, тащит вниз головой. Я бьюсь, я извиваюсь, ударилась лицом, кричать, звать, но не умею… По лесенке втащил наверх. Мысль другая: нож у меня, мой кривой нож под спальным мешком. Он раскрыт, готов, но смертная истома… Вот мускулистая спина со шрамом на плече, скрюченная над моими ногами, он медлит, но я знаю, что пора! Пора, еще секунда и будет поздно. Медлю, медлю… загнутым концом ножа пропарываю вдоль его спины и раз, и два, и… Он выхватывает, вырывает нож. Машка… — Одно, что сумела выкрикнуть — спаси меня! — уж не сумела… Я бью его ногами в лицо, я молочу, я кувырком выламываюсь в чердачное окошко и с трухлявой рамой вместе вываливаюсь, падаю наружу. В огород. И тут уж перекатом через грядки, через гнилой забор. Он по пятам, но он интеллигент с диоптриями. Забор высок, но вот он, вот! И я перемахнула, забор свалился на него и я по улице к геологам, наверх и вижу. что в руках у меня кровь, блеснула от луны, я руки держу горстью — горсть крови. Я кричу им — вставайте, я убила, вставайте. Они слезли с сеновала, повели меня в избу, включили свет и увидали кровь в руках. Тут в избу вбежал он, лицо бесноватого, с моим кривым ножом, и они расступились молча к стенкам, я посреди одна. Минута. Он подскочил — «Хотела ты убить, убить, убей!» Но стало видно, что кровь — моя. Лоскут между большим и указательным пальцем болтался, и кровь, пульсируя родничком, переполняла чашку сложенных ладоней. Я протянула ему рану и сказала — «перевяжи» — слово подсказанное — кем? Не в голове моей родившееся…

И он перевязал, дрожа (бинт кинули ему). Он перевязал, тут навалились на него и заломили руки и выкинули, когда он оказался без ножа.

Он бежал по улице прочь. Меня закрыли в кладовке со старыми седлами, ремнями, прелыми коробами на замок, и там я дрожала запоздалой дрожью, а может быть, от холода — и до рассвета.

Он уехал. Из Москвы неслись письма — в них стихи и самодельные сказки, все про то же, про любовь, про любовь. Он превозносил меня (да не меня!) и низвергал, уничтожал. Я не трудилась прочитать. Шли посылки: шерстяные носки, дорогие конфеты, кожаная полевая сумка. Он умел дарить. Я принимала. Ела конфеты: что делать — посылать назад? Но он приехал снова! Как побитая собака. И снова копал шурфы. Я не боялась больше.

Настигала осень. Мы расставались как будто даже по-приятельски. Мне еще ехать на объект в городок Кяхту на Монгольской границе. Проводила его на вокзале в Чите. Да, было.


Морозным огнем опалены,

Пылают пожаром лесным

Березки, осины и клены и клены

Горят за окном поездным…

…

Сгорю ли я с ясными кленами вместе…

— писал. Теперь это поют.


Музыка того же неравнодушного свидетеля всей истории — с начала до конца ее. Он любил нас обоих (может быть, того больше), но что он мог поделать? Писать песни.

Что думали об этой истории на небесах? С родительских времен у меня было привито: семья в жизни одна. К тому же я не влюбилась в него. А если бы насилье. умерла бы. Он тоже, хоть и потерял башку, семью бы не бросил. У него была своя Наташа — умная жена, мальчишки, с чего бы их наказывать, они не виноваты. О чем он думал? Наверно не думал, не мог. Но зачем тогда ему Судьба назначила пламенеть, мне — леденеть?

Бывает у людей, но очень редко…

## IX. ДАЙ МНЕ О ГОРЕ СПЕТЬ

> Дай мне о горе спеть:

> О моей горе!

> М. Цветаева

Гора горя — сокрой в норе…


Поздней осенью везла домой всего-всего издалека, из тех мест, которые меня от дома отрывали; все дому — гостинцы, диковинки. Везла я бронзовую фигурку Будды, похищенную от святого источника Аршан, журчащего среди кустов, обвешанных ленточками. (Как некогда Рахиль, укравшая из капища чужих богов. И села, чтобы скрыть, на них в широких юбках.) Статуэток Будды было несколько, ну я выбрала самую симпатичную. Отец, ты мог меня наставить, остановить от непотребства. Но не писал мне писем в те времена, когда. Я хотела раскладывать находки, подарки, рассказывать, как ты рассказывал. Отправила телеграмму мужу, чтобы встречал меня с тяжелым грузом. Но он не встретил. Дотащилась я до Люберецкой платформы, челноком возвращаясь за одним, за другим, за третьим. А с платформы до подъезда помог мне донести незнакомый человек. В сумерках я и не разглядела его, он ушел от подъезда. Неужели прислан? Странно. Ночью супруг слушал повествование о злокозненных моих происшествиях. Промолчал. И еще потянулась зима.

Зимой слабеющей душе была послана помощь: от Марины Цветаевой. Стихи, проза, письма — в переписях. Старенькая переводчица, Марина Баранович, несравненная умница, распечатывала на машинке изящный самиздат и распространяла, и рассказывала, что застала сама — хриплым шепотком, затыкая при каждом слове дыхательную дырочку (рак горла), окруженную кружавчиками воротничка. Она — Цветаева — вступила в мою жизнь, а если б не вступила, не знаю. Поэзия неземная, нет, земная, нет, Промысел Божий! И подняла на поверхность мою затонувшую подлодку.


Идешь, на меня похожий,

Глаза устремляя вниз,

Я их опускала — тоже!

Прохожий, остановись!


Быть ее тенью, тем прохожим! Как считала, что в своей судьбе ищу лишь крюк, а веревка-то есть. Но откладывалось до 49 лет — Цветаевский срок. Думала: я ведь уже была, когда она нашла свою веревку, была, могла спасти и сравнивала даты, высчитывала. Ну что же, что было 5 мне — взять к себе и уберечь.

В следующее лето район работы предложен был под Суздалем. Подросла Маша, так счастливо можно было с ней не расставаться, взяла с собой.

Мы поселились в берендеевской деревушке, в избе. Когда еще только занимался рассвет, сквозь стены было слышно, как пастух собирает стадо, играя на длинной-предлинной берестяной трубе. К нему тянулись по деревне сонные коровы. Я выскакивала босиком посмотреть. Еще полутемно, и надо было подойти вплотную, чтоб видеть. Каждый раз хочу запомнить совсем коротенькую мелодию, а она такая прихотливая, что днем я не могла ее повторить. Деревенские приглашали меня с ними «в грыбы». Пытаюсь успеть за ними, но неуспешно. Они выходили по утреннему туману, в березнячок, нежно намеченный за околицей, и быстро, деловито бегом прочесывали лес. Еще роса не успевала высохнуть, они возвращались каждый с ведром белых грибов. Мне говорили: «Так не грыбы рвут, не-е-е». Как-то позвали морковку полоть, сказали: «Не-е-е, так не полют, так на роялях играют». Днем я наверстывала с полевой сумкой на боку, а Маша четырехлетняя ходила в сарафанчике по деревне. Я по горам, по долам, она по домам. В разных домах ее кормили разным, играли на гармошке, она танцевала. Она была такая маленькая, аппетитная, что ее захотел склевать петух, вернее он хотел клюнуть в глазки черноглазые, метил, подпрыгивал, но промахнулся и оставил две ранки, две метки на всю жизнь около правого и левого виска. Я как раз возвращалась, побежала, хотела свернуть ему шею, чуть не дотянулась до хвоста, он понесся, распустив крылья, под защиту хозяйки. Боевые Машкины раны зажили, но я. — как жить-то? Бросать работу? Заделать ребенка в детсад на пятидневку, как в прошлое лето? Она болела и горевала. Свекор писал в Бурятию: «Я отвез Маню в ясли, она плакала. Не скрою, и я последовал ее примеру». Таскать с собой в поле рано, какой-нибудь бандит будет глазки клевать. Тогда нашелся вариант: у свекров обнаружились знакомые на Черноморском побережье, старики собрались с деньгами (все-таки и я уже зарабатывала) и уехали с Машей в Лазаревскую.

После полевого сезона, в их отсутствие, и муж на работе, сидела в пустой квартире в сумерках, в полутьме. Меня страшно тошнило. Пришел муж, и тут подвернулся какой-то предлог, какая-то немытая посуда, какое-то мое слово — муж бил меня ногами. Ревность свою он копил, она наконец выплеснулась нечаянно.

Как жучок полураздавленный тянет свои потрошка через пыльную дорогу, поплелась к отцу, просила убежища. У него было такое лицо, такое жалостное, такое жалобное, сказал — приходи. Делала аборт. Скрывала ото всех, и от отца, и всю жизнь скрывала. Никто не спохватился, куда я исчезала на 3 дня. Бегу по жизни. Отец не спрашивал. Машу забрала прямо с вокзала, когда приехали старики.

Через месяц явился муж. И насильно остался. Потянулась жизнь, как у людей, у многих — а я тогда думала, только у меня. Как у людей, как у людей!

В то время мама ездила со школьниками в «хорошие местечки» по собственной инициативе, благо заработок отца позволял. И был отец, я думаю, рад-радешенек, потому что все — наукообразное — доклады, отчеты — хорошо отвлекало и занимало нашу маму, и она давала ему возможность работать.

У отца случился второй инфаркт. Он выкарабкался еще раз, но после этого осел в Курских степях, где организовал стационар: «стоячую экспедицию». Там было много специалистов, которые дотошно изучали — анализировали все аспекты природной жизни. Туда мама не ездила — неподходящие люди, неинтересная природа.

И вот мне уже к 30-ти, я в своей профессии и жизни тяготею к практике — экспедиции, а Бледнолицый одним прыжком в науку — и перегнала меня. И нипочем, что на три года позже поступила в МГУ. По окончании хлопотами моего отца была приглашена в Институт географии Академии наук СССР, а не распределена учительницей географии куда-нибудь на Колыму. Пришла заявка из Института, моя дорогая подружка впервые вступила в стены почтенного учреждения и, встретив в коридоре отца, спросила, поглядев круглыми своими глазами: «И вы тут?»

Отец предложил привезти к нему на лето пятилетнюю Машу. Он жил с ней в палатке и все родительские заботы заботливо исполнял. Так привыкли все мы, что нету у него «не могу». Всё могу. Но там же еще Бледнолицый, это неустанная ответственность, неусыпная бдительность, непрестанная встревоженность и неуемное желанье организовать все (всех) как надо.

Там Бледнолицый мой совершил поступок, который вошел в анналы. Случилось так, что она явилась с почвенным буром на опытный участок в дальней заимке заповедника и столкнулась неожиданно с супостатом: ее опередила черная «Волга», в которой прибыл некто и расположился с этюдником писать пейзаж. Любой советский человек прослезился бы от такой идиллической картины: большой начальник, и ведь не шашлыки жарить, не краснокнижную дичь стрелять — с мольбертом на пленэр, на этюды! Он даже не успел подавить колесами почвенные термометры, как Бледнолицый напал и потребовал предъявить пропуск в заповедник. Конечно, тот не привык к такому и ответил присущим его высокому посту грубым голосом: «У меня всюду пропуск». А Бледнолицый все больше воодушевляясь: «Но директор знает, что вы здесь?» Еще несколько мгновений и слов — она двинулась к экспедиционной машине, оставленной за пограничным столбиком, пригрозив сообщить о нарушителе. Живописующего начальника разозлила такая наглость: ну и что, что он потоптал своей машиной ихний чернозем, его осталось еще полно; что примял некосимую степь — что с нее? Не косют, не пашут. Да, нашумел, навонял, дак он же первый секретарь Обкома, он же Менашев! На следующий день был звонок директору Курского заповедника, потом приезжал порученец с требованьем такую-то к ответу. А такая-то отвечала, что родственников за границей не имеет, в оккупации не была, а отец ее командир эскадрильи, погиб под Сталинградом, а мать имеет медаль «За оборону Москвы». Из Обкома требовали наложить взысканье и выдворить за пределы. Вот тогда и ответил отец этому Менашеву, что если эта санкция будет применена, он снимает лагерь, штат сотрудников более ста человек, работающих по программе Академии наук СССР, и докладывает в Москве о срыве плановых работ: он научный руководитель стационара Д. Л. Арманд.

Ну и все смолкло в результате, только не слава Бледнолицего, которую воспел народ!

А я вот неожиданно — аспиранточка Института мелиорации, такая вышла оказия: из практики тоже в науку. Но прежде науки надо сдать кандидатский минимум (экзамены). Перво-наперво «Марксистская философия». Преподаватель-мордвин прочел курс, назначил экзамен, перед тем принес экзаменационные билеты и вышел из кабинета на сколько-то минут. Аспиранты кинулись к столу, выбрали по билету и пометили, кто губной помадой, кто ногтем, кто угол загнул. Ну и я. На экзамене каждый легко нашел свой единственный билет (ну мордвин же на то и рассчитывал!), и посыпались отличные отметки на радость и удивленье (!) экзаменационной комиссии. Наконец вышел один такой Фишер, и марксист наш его спросил, путая Фишер-Шифер: «А-а-а скажите, какого происхожденья ваша фамилия?» — «Фамилия немецкая», — ответил Фишер, мгновенно покраснев. «А-а-а сами вы, какого происхожденья?» — «Еврей». — «Ну, идите». Дошла очередь до меня. Я, надо сказать, в жизни не отвечала так — с приведением первоисточников — зубров немецкой классической философии и глубокой критикой их классиками марксизма. И меня тоже спросил не по теме, про фамилию. «Французская», — говорю. «А-а-а сами вы, какого происхожденья?» — «Русская». — «Ну, идите». В конце концов у Фишера оказалась тройка, у меня — четверка, остальные все отличные.

Сам преподаватель защищал диссертацию на тему «Развитие философской мысли Мордовии в XVII веке» — это он нам сообщил.

Нужен был английский. Я начинала с нуля и сумела обворожить преподавателя, а именно тем, что за 4 месяца глубокого погруженья легко обращалась с неправильными глаголами, уловила фонетику, набрала словарь и читала специальную литературу. И так он меня нахваливал, ставил другим в пример, что я решилась на аферу. Подумала: давно мы с Бледнолицым не совершали ничего прекрасного, и вот пригласила преподавателя погулять по Тимирязевским аллеям и кое о чем поговорить. Я ему сказала, что есть замечательный человек, уже заявивший себя в науке, уже написана диссертация, но дело стало за минимумом, собственно за языком. Язык ей не сдать, потому что она перенесла четыре сотрясения мозга.

(Правда, был случай, она упала с кобылы в Курском заповеднике.) «Четыре?» — изумился он. «Да, — говорю, — и я прошу вас каким-нибудь способом принять у нее экзамен. Здесь, где ее никто не знает, потому что в Институте географии, где она работает, это невозможно». — «Понятно». — «Спросите с меня что хотите, я готова на все, но надо помочь ей ради нашей науки».

В то время не покупали оценок, аттестатов, дипломов, не додумались еще. Моя речь была совершенно дикой. Он глядел на меня своими пожилыми морщинистыми глазами, что-то говорил, но я напирала. А что было делать? Ну не было у нее к языку… Кажется, мы гуляли с ним не один раз по аллеям. Наконец он решился: пусть я достану ему английскую книжку. Он без ума от Агаты Кристи.

Да, в то время был страшный дефицит на книжки, хуже чем на колбасу. Но я знала, куда пойти: в проезд Художественного театра, где в определенное время продают из-под полы книжечки. Я себе добывала там Мандельштама, Пастернака, Цветаеву; и вообще знала в этом толк. Как на беду, Агаты Кристи в тот раз не было. Была какая-то Lolita какого-то Nabokoff. Я цап — и дарю. С сомненьем он взял (сжег корабли, ступил на преступную стезю). Я торопила обе стороны, чувствовала: аферу надо делать быстро.

Бледнолицего веду за рукав, а та идет, глаза круглей, круглей. Я ей объясняю план, входим, направо — налево: здрасьте, здрасьте. Навстречу молодой ученый из соседнего отдела, очень милый со мной, известный всему Институту стукач. Здоровается, останавливается, знакомится с Бледнолицым, такими глазенками смотрит и в них лампочки зажигаются. А она ему: «Вы представляете, сдавать английский, а я даже алфавита не знаю!» Он улыбнулся: «Простите, некогда» — и проскользил через дверь. Завела я ее в кабинет, призвала свою руководительницу — старушку Шаповалову (она бывала ассистентом на всех английских экзаменах, может быть, одна в Институте и знала язык). И еще позвала замдиректора, который, считалось, знает, но до сих пор этого не проявлял. Посадили, дали задание. Я вокруг верчусь и какие-то самые разные версии выдаю, отчего сдает она здесь, а не в своем Институте географии. Да, там сейчас ремонт, просили сотрудников не посещать пока, а преподавательница английского ушла в декрет. Но надо срочно, защита должна быть до лета. Меж тем улучила схватить текст и, удалившись на малое время, перевела и отдала ей. Приемная комиссия то входила, то выходила. Я видела по лицу своей подруги, что она хочет сказать насчет алфавита. Я умоляла знаками начать отвечать при минимальном составе, я надеялась, что с алфавитом пронесет. Оно так и вышло: у нее случилась «медвежья болезнь». Бледнолицего не было долго. Я попыталась обратить это обстоятельство на пользу — нервы же. В конце концов они покрутили листок с переводом и поставили 3. Я пробежалась за подписями и печатью, тут она, моя хорошая, вышла из укрывища, и мы обнялись, потому что она думала, что это свобода (выставили), а я — потому что это была победа. Это же сногсшибательно. Мы пошли с ней по Москве, полупьяные без вина, пешком. В магазине «Москва» купили себе две фиолетовые (цвета испуганной нимфы) кепочки и носили их потом везде, чтоб всегда была удача. Удача-то удача, но диссертацию она так и не написала. Что тут я могла поделать? В ней была какая-то бестолковщина, но был и талант. Отец, в твоем Курском стационаре ведь она много сделала дельного? Она и после все сидела на той теме: составляла отличные почвенные карты, делала настоящие открытья, принимала студентов, иностранцев.

А англичанин мой милый, когда прочел «Лолиту»… у него, у честного советского человека, был просто шок от такого кошмара, от порнографии, от бесстыдства — до чего докатился Запад! Но он прочел это после экзамена.

## Х. ЭТО ГАДЫ-ФИЗИКИ НА ПАРИ РАСКРУТИЛИ ШАРИК НАОБОРОТ

> Это гады-физики на пари

> Раскрутили шарик наоборот,

> И где полюс был — там тропики,

> Где Нью-Йорк — Нахичевань…

> А. Галич

Как мы это слушали, как мы это пели!


Сама я тем временем авантажно и перспективно продвигала науку в Гидромелиоративном институте имени Костякова, в лаборатории Евгения Григорьевича Петрова. Дед-Петров (по-нашему, по-аспирантски) выделил меня в толпе молодых специалистов и дал мне в руководительницы совершенно гениальную старушенцию Шаповалову, а она дала мне гениальную тему работы.

Впервые в жизни я со рвением училась, с вдохновением работала над проблемой. Моя руководительница восхищала меня. Она не жалела времени, она беседовала со мной, она исписывала лист за листом формулами, за которыми я пыталась уследить, но на первых минутах ниточку упускала. Сначала я надеялась, что вникну, вот еще раз и еще посижу возле ее стола 2-3-5 часов — пеняла на себя. Я горячо сочувствовала ей: ни один человек ни разу не дослушал ее до конца. Ни в Институте, ни в мире. А она ловила слушателей, как питон. Заглатывала целиком, не по частям. Ну кто в гидромелиоративном институте вникал бы в ее формулы? Гидромелиорация не стала тогда еще точной наукой. Не знаю, стала ли сейчас. Первые 15 минут человек мог следить за ходом ее мысли. Кто раньше, кто позже (робкие или интеллигентные позже) ретировались, пятясь задом от натиска самой бесспорной истины. Я делала попытки задать вопрос, поговорить, но простых вопросов она не переносила. У пророчицы вдруг закатывались глаза, приоткрывался рот. «Вам плохо? Воды!» — «Нет, нет, ничего, извините». Она просто засыпала от моих вопросов. Проснувшись, с места в карьер, побрызгивая слюной сквозь редкие нижние зубы неправильного прикуса, она продолжала свое. Мне страшно нравилось это, мне хотелось идти по ее стопам, меня прельщали точные методы в науке, которая до сих пор барахталась в детских пеленках! Шутка ли, моя маленькая седенькая руководительница замахнулась на Второй закон термодинамики! Она сместила с пьедестала его открывателя — лорда Томпсона-Кельвина. Мне исключительно импонировал замах. И, кроме того, существование Мира до сей поры опровергает существование, саму возможность ВСЕОБЩЕЙ ЭНТРОПИИ, вытекающей из Второго закона термодинамики.

«Если бы не было свободы творческого Духа в сердце вашем, то не было бы работы, а было бы предопределенье и совершенье предопределенного».

Это звучало свыше.

Я обратилась к отцу и задала вопрос робко, но с надеждой. Он был краток: «На свете одна термодинамика, другой нет». Я еще пролепетала свое: «Но биологическая жизнь, разве она не доказательство обратного процесса, разве не против ЭНТРОПИИ строит она? В ином мире, пронизывающем наш, есть зеркальный закон». Отец отбросил сразу на подступах. Это было печально, потому что мы, его дети, знали, что отец сам из тех сфер, где нездешние сущности знают все про здешний мир и где нематериальные законы такие же мощные и непреложные, как земные, только с обратным знаком. И вот отец, основоположник точных методов в географии, и я перед ним — девчонка, кое-как кончившая университет, я все-таки думаю, что я права (хотя и не могу думать, что отец не прав). И в частном случае: вся вода Земли — моря и океаны — прошла сквозь капилляры глины и песка, вынесла оттуда соли в растворах, мириадами менисков подняла их к поверхности, творя по ходу жизнь. Это грандиозно, божественно и. против Второго закона термодинамики. Весь фокус в том, что в капилляре над вогнутым мениском повышено или понижено парциальное давление. И чем сильнее кривизна поверхности, тем сильнее изменение давления. Но знак?! Тут исследованье уходит в область физ. — химии: из почвенных менисков выползают пленки влаги. По стенкам капилляров они образуют поверхности разнообразной кривизны и толщиной до одной молекулы. Что происходит там с ионами натрия, калия, кальция? Где-то там, близко к грани исчезновения материи, может проявиться другая термодинамика.

Отец, но я узнала потом (слишком, слишком поздно), что в 17–18 лет ты написал сочиненье и в нем опровергал возможность всеобщей энтропии и ниспровергал однозначность Второго закона термодинамики. Да, да, на эсперанто! Забыл ли ты об этом?

По мановению деда-Петрова мне привезли из Голодной степи несколько тонн нежнейшего палевого лёсса. Была построена установка из плексигласовых труб. Они встали как орган до потолка лаборатории и во всю стену. Не поместившиеся были смонтированы прямо перед отодвинутым рабочим столом деда-Петрова. Интересно, почему он дал мне такую тему, подбросил такую свинью? Никому из аспирантов ничего такого безумного не предложили. На меня работала почвенная лаборатория в течение нескольких лет. Две пожилые опытные лаборантки непрерывно делали анализы по мере движения растворов солей по колоннам, набитым лёссом. Еще 4–5 девиц без специального образования должны были следить и быть на подхвате. Одна ведала исключительно спиртом — 20-литровой бутылью. Весь день они занимались сплетнями и красили волосы во все цвета, а также ногти (когти, как говорил дед-Петров).

Конечно, государство легко тогда кидало деньги (и спирт) на фундаментальную науку. (Но кидало скупо на стипендию аспирантам.) Волновала ли самого деда-Петрова мировая энтропия? Думаю — нет.

Он сидел за громадным рабочим столом с двумя тумбами, а я копошилась с отбором проб внизу. Были случаи, что какая-нибудь колонка обрушивалась, нанося всяческий ущерб: иногда песок в основании подплывал, все съезжало, на полу были лужи насыщенных растворов сернокислого натрия, хлористого кальция… Я, сидя внизу и не видя ничего, кроме протянутых ног начальника, писала ему на листке (помню какой-то обрывок) «.хоть все висит на волоске — заложен опыт на песке, мне неизменно дорога поддержки дружеской нога…». Дед-Петров поощрял легкую фамильярность. Может быть, он думал, что стишки свидетельствуют о научном мышлении, что я та, которая дослушает, наконец, старушку Шаповалову? Нужно было добраться до границ исчезновения материи, а там уж. Но было еще довольно далеко. В бесчисленных кривизнах над микроскопическими менисками почвенной влаги измерить давление пара, подглядеть в замочную скважину за незримым. Как хочу я знать, что происходит там, в зазеркалье!

Поехала в Клин на Завод термометров. Ух, как там интересно в горячем цеху! Рабочий по-свойски обращается с оранжевой раскаленной вязкой плюхой — пудовой каплей — полужидкого стекла. Ущипнув ее за огненный бок, тяжелая вагонетка мчится по рельсам на всю длину длиннейшего цеха, растягивая стеклянный волос, который стынет в то же мгновенье и становится ломким. Но это не просто волос, это трубка, и что меня интересует — внутренний диаметр — он остается неизменным по длине? Меня поразило: как же это — капиллярная трубочка не затекает, не меняет сеченья, тяжелая стеклянная нитка не провисает? Меня и раньше поражали градусники тем, что они служат вечно и неизменно: на стенках не остается пленок, в пустом конце не образуется паров — хоть в ртутном, хоть в спиртовом. Ведь все земное имеет СРОК и ПОГРЕШНОСТЬ!

А как стеклодувы ухитряются надуть стеклянных лебедей в стеклянные колбы? Но это за пределами моих научных изысканий. Мне важно, что в строгом опыте, в совершенном прозрачном материале явит себя голая истина.

Там дали мне неподъемное ведро стеклянных нитяных трубочек. Давай, вали, тащи — для фундаментальной науки не жаль. По трубочкам поднялись мои растворы, но четкой картины не дали. Насыщенный раствор хлористого калия должен был доказать миру его неправоту. KCl, он гигроскопичен и никуда он не может капиллярно подниматься. У нас со старушкой Шаповаловой он должен, должен! Но он не пошел ни в стекле, ни в лёссе. И вот мы с ней в четыре руки разбавляем его водой и никому ни словца. Он пошел.

«Блеск и озарение Истины мелькает в груде того хлама, который представляет сейчас наука… Но гении редко посылаются миру; вся остальная работа простых человеческих средних умов идет на разработку, на детализирование, на подготовку к дальнейшему».

Это тоже прозвучало свыше. Я готова была заняться хоть разработкой…

Эх, моя гвардия, моя лаборатория, да такими силами неужели мы не разгадаем Загадку Мира!

В таком оптимистическом настроении подхожу однажды к лабораторному сараю, не рано, в районе обеда — потакательство деда-Петрова — и с порога мне представляется картина: весь женский коллектив в полной невменяемости с ногами на лабораторных столах и визжит истошно. И старая толстая (опытная), и девицы в разноцветных волосах — все (кроме одной пожилой, но она, напрочь глухая, выпадала из коллектива), каким-то образом вознеслись на высокие, выше пояса, белые лабораторные столы, заставленные колбами, мерными цилиндрами, аналитическими весами под стеклянным колпаком. Они, продолжая безумно орать, смотрели в дальний угол. Я туда. Наклонилась. Мышь! Дохлая мышка. Ничтожная, исчезающе малая частица материи оказала могучее, можно сказать, магическое действие на дух шестерых женщин. Все-таки это самое таинственное взаимодействие двух миров, материального и нематериального. Ну, вынесла я эту мышку за хвост, выкинула за дверь.

Вся эта моя работа, вся лаборатория — одна мышиная возня перед Вселенной, перед Законами Бога!

Отец, с нежного младенчества, с «грудного молока» из бутылочек, которым кормила тебя нянюшка, и до отроческих лет ты слышал ее утреннюю и вечернюю молитву и видел, как, прославив «бога-отца и вседержателя дворца», вставала она с колен просветленная.

Подростком в Колонии, где твоя мать — святая женщина — утвердила правило начинать день чтением духовных текстов и музыкой: «Слава в вышних.», жизнь была пронизана философией теософии и православным христианством. Учеба — год за годом преподавалась история религий с особенно подробной остановкой на Индии. Дети могли выбирать, в каких богов верить, какие великие религии чтить. И чтили Рождество и Пасху православную, а евреи еврейскую — Пейсах.

В Колонии много молились в одиночку и совместно; были религиозные кружки разного толка. Были девочки и мальчики глубоко православные и воцерковленные, были пламенные ярые теософы, были атеисты, свободно отстаивающие свои позиции.

Ты один-единственный соблюдал все обязательные правила, но не участвовал в дискуссиях, ты говорил матери, что не можешь прилюдно высказываться о Боге. Она имела дар ощущать Его присутствие в событиях конкретной жизни. Она учила искать встречи с Ним в медитациях тех, кто был способен. Кто не способен, учила пошептаться с Боженькой перед сном — младших по разуму. Но ее прекрасный сын… Она называла его в своих дневниках мизантропом. Она страдала, болела душой, однако превыше всего была свобода в духе.

Юный мыслитель однажды высказался. Не вслух, написал сочиненье-трактат на эсперанто об энтропии. Да, поднял руку на всеобщую энтропию, на Второй закон термодинамики. Логическими построениями ты пришел к выводу о божественном начале Мира, о Боге, о непреложности эволюции Бога!

Ты нашел не того Бога, которого тебе предлагали, ты нашел для себя — мыслителя, ученого, некое совершенство, подобное идеальному кристаллу. Твой Бог вряд ли дает «благодать», которую знают верующие. Может быть, твоя вера дает больше — наиизбраннейшим? Но мы об это не знаем.

Нам, твоим детям, не передано ничего из твоей веры, кроме разрешенья видеть тебя в повседневной жизни и думать что угодно или не думать об этом.

Но почему? За всю жизнь тебе не дала сказать слова Советская власть? Или убежденье, что каждый должен своими силами карабкаться наверх? Тебе в детстве и в отрочестве помогали, сам воздух был другой, не враждебный к вере. Ты потратил много сил — нянчил нас во младенчестве, заботился в отрочестве и потом тоже (чтобы были деньги на билет до дома), но отстранился, когда нужно было разговаривать. Ты был уже далеко от нас.

Нехороша наша молодость под низким потолком. Быстрее, дальше. Казалось, там впереди найдем… Что? Что-то.

Вопрос о законах и соотношении двух миров оставался еще неразрешенным, хотя и остро нуждался в решении. Я уже не первый год сидела, играя на своем «органе» (это ряд колонок выглядел как благородный инструмент). В силу своего характера, а также в результате того, что назревала квартирная буря — Машу, что ли, не поделили, — надо было сделать паузу: за предыдущие 3 года, поехать в отпуск. Мама везла отца на Телецкое озеро, там «Тендаро» — съезд эсперантистов. Свекры на этот раз повезли Машу на Рижское взморье, я с четырьмя подружками отправилась на Соловки.

Мы славно путешествовали. Квартировали в сарае бывшего коменданта — квартирьера Соловецкого лагеря — простого мужика с его вшивыми подушками, которые они с женой отжалели нам на сеновал.

Не раздумывали мы долго, молодые и довольные собой, что за этим простым мужиком дела непростые. Ездили в его баркасе на Заячьи острова — он там косил. Дружили-заигрывали с бичами-алкашами, красивыми, загорелыми, такими здоровенными, в медвежий рост. Они возили нас на Анзер-остров. До лодочки несли на руках по приливно-отливной полосе. Я ныряла под плотину, похожую на гигантского морского змея, вьющегося с Соловецкого острова до Муксалмы, и в стремительном потоке ловила цветных морских звезд. Мы были счастливы там, где это было преступно. Мы ходили по земле, пропитанной ужасом. Мы знали кое-что об этом — не так много в те времена, но достаточно, чтобы не праздновать беззастенчиво свою молодость и обманную красоту семижды проклятого места. Наказание ждало меня в будущем. Так «скакаша и плясаша», мы, пять «соловецких девушек», двигались с заездом в Кижи, Кондопогу, Старую Ладогу, Ленинград с Эрмитажем, а там еще я к свекрам с Машкой завернула, в Прибалтику. Все это время я не писала родителям. Ну, был какой-то скандал перед отъездом — про что — не помню. Захотелось отмолчаться. И вот я дома, в Москве, через какое-то время вернутся они. Звонок. Открываю — мама в меня пальцем: «Ты, ты, ты виновата, ты не писала, папа волновался, у папы парез. Из-за тебя. Тебя искали!» Страх за него, жгучая обида за себя. Хлестанула двухвосткой.

Отца увезла «скорая» от самолета. Инсульт. Долго. Страшно. Половина лица повисла, глаз и рот перестали улыбаться. Речь осталась, но такая трудная! Голос низкий. Почерк, раньше был красивый, умный — неузнаваем. Буковки усохли, скрючились. Но он ресурс организма будет использовать до конца, он ходит в Институт медленно, бочком. Метрах в десяти сзади, крадучись, его аспирант, влюбленный. Боится за него. Аспирант стал маминым личным врагом. Она ревнует. Стервенеет.

А улыбка отца на один бок жалобная и такая добрая! Еще дантист, стервец, поставил передний зуб торчком вперед, желтого цвета и размером больше остальных зубов. Отец же не стал возражать. Так и жил с этим зубом. Но и зуб не испортил лица и улыбку. Только Машка — злой ребенок, уже подросток лет 14-ти — сказала: «Дед, что ты так некрасиво ешь?»

Отец дал денег мне, и брат добавил, на маленькую кооперативную квартиру. Совместное проживание уже грозило и стало бедой. И вот мы живем отдельно от тех и других родителей. В результате этого и вольного аспирантского режима у меня родился второй ребенок, мальчик. Он был жданным и мечтанным, хотя токсикоз страшенный, но…

На собственной территории я предалась сладко-горькому счастью материнства. Мальчик мой много болел в свои нежные годы. Рождался он ночью, и присутствовала при этом поломойка, которая, не отрываясь от работы, давала мне советы: «телись, телись». Врачи спали, но все-таки подоспели в какой-то момент, приняли Егорушку халатно, задохнулся он. Со мной тоже ничего хорошего. Мы с ним не из того округа, да прибыли в последний момент. Спасибо, не в сугробе я родила, через которые перекатывалась, круглая, в занесенном снегом новом районе. Отец ребенка блистательно отсутствовал в ту ночь, решив, что роды пусть денек-другой повременят. Тогда мы с мальчиком как будто выкарабкались, потом, правда, еще болели и в больницах полежали, но жизнь — штука настойчивая и она почти без заминки покатила дальше.

Моими родителями упоминалось имя детского доктора — докторши и со значеньем, и каким-то даже образом в связи с бабушкой Лидией Марьяновной. Я отправилась к ней с Егорушкиными бедами. Всего была 2–3 раза, разочек и его таскала на руках. Помню, по переходам метро — он в меховом комбинезоне, я в шубе, тяжело, жарко. И вот она — совсем маленькая, совсем старая, больная — лежит. В доме очень тихо. Потом она дала мне свою книжку — медицинскую — о детских психических аномалиях.

Через какое-то время пришло известье, что она умерла. Но вот и еще сколько-то времени спустя ко мне в руки попала книжка «Беседы друга». Мне дали ее со словами, что автора я знаю. Дневниковые записи с голоса Учителя или Ангела. Бесплотный диктовал их. Может быть, и она, писавшая, была бесплотна? Может быть, мне было виденье? Книжку держу в руках. И ничего нельзя спросить. Условием появления этой книжки было: опубликование после смерти и без имени автора. Но я держу ее в руках! Плоть и плотность отсутствует или присутствует?

Я говорю тебе: будь бдительной, мужественной, как воин на посту, для того чтобы принять меч Мой так, как подобает воину, и иметь в руках для сраженья меч кротости, солнечный луч любви и самоотвержения. Так и только так победишь.

## XI. ЧТО Ж, ПОДНИМАЙТЕСЬ, ТАКИЕ-СЯКИЕ

> Что ж, поднимайтесь, такие-сякие,

> Ведь кровь — не вода

> Если зовет своих мертвых Россия,

> Так значит — беда…

> А. Галич

Шестидесятые поднялись


Проблема МИРОВОЙ ЭНТРОПИИ отошла пока на второй план. Тепловая смерть Мира еще повременит, пока я займусь своими детьми. Хождение в науку кончилось тем, что дети мои, возрастая, нашли свою биологическую нишу на даче у деда-Петрова. В большом доме над речкой Истрой большое семейство деда-Петрова принимало гостей. Каждое поколение имело друзей своего возраста и круга. Квартировали в комнатках, коморочках, на чердаке, в углах и закоулках. Приезжали с ночевкой и собирались все вместе за длинным столом, которым руководила Анна Евгеньевна — жена деда-Петрова, прекрасная женщина старинного фасона, прекрасных манер, в сединах. На стол дед-Петров поставлял петровскую водку, производную от казенного спирта («для протирания оптических осей»), Анна Евгеньевна делала «Глупое вино» из красной смородины, урожай которой превышал возможности своей семьи, и кулинарные чуда вплоть до пирогов с вязигой. У старшего поколения в друзьях были художники с набором своих анекдотов и подначек: «Где дед Лёв?» — «Гноит сено на чердаке со вчерашнего дня. Глупого вина наугощался». Поколенье дочерей принимало литераторов и ученых, они блистали остроумием и имели склонность к вольнодумству: время — оттепель. Младшие, под предводительством внучки — Тяпочки — являли собой племя индейцев Сиу, ходили в перьях, жили в вигвамах и курили «трубку мира». Со взрослого, пробравшегося через крапиву в становище, норовили снять скальп.

Дед-Петров похаживал, как царь-плотник с инструментом, поддерживал — ремонтировал деревянную дачу и выстроил избушку на курьих ножках для детей. Понимал он и как на яблоню привить несколько сортов на разных ветках, и как калитку из железных прутьев сварить. Однажды, идучи мимо ворот, генерал с лесных дач предложил ему заказ: «Милейший, зашел бы ты ко мне, у меня тоже надобно сварить кое-что». Дед-Петров даже поторговался. Потом за столом рассказывал и слезы утирал от смеха. И еще пытался, несколько раз начинал, рассказать анекдот про то, как солдат с душным козлом в бане мылись. Тут дед-Петров так смеялся, что не мог кончить про самое-то главное (тоже со слезами). А уж дочери говорили, как козел тогда из бани вылетел — не мог солдатского духа вынести. Анна Евгеньевна на другом торце стола рассказывала, что они в юности знали одно матерное слово: соберется стайкой дачная молодежь, кто-нибудь скажет «портки» — и ну хохотать все. На целый вечер забава. А потом вся застольная публика начинает подначивать деда-Петрова насчет того, что сегодня утром помыли пол старыми брюками и у порога их положили, чтоб ноги вытирать. Они подсохли, дед-Петров — «О! Мои штаны!» Стряхнул и приодел. Ему кричат все, чтоб вернул, не разорял хозяйство. У Евгения Григорьевича и Анны Евгеньевны было трое детей, но младший сын погиб еще студентом — утонул при переправе через реку на Кавказе. Учился он на Геофаке, на год всего младше меня.

Лет десять прошло с той беды, когда я появилась аспиранткой у деда-Петрова. Может быть, оттого и были мне всякие потачки и ласка семьи, которая приняла в свой славный дом и моих детей, а там и моего брата с его Наташей, и их детей.

Детская стая всего поселка пребывала под водительством Тяпочки — внучки Петровых. Они вели отдельную, суровую жизнь по законам индейцев, ходили размалеванные свеклой, сажей, зубной пастой и в перьях. Потом выросли — отмылись, и был у них Шекспировский театр: Гамлет, Макбет, Сон в летнюю ночь.

Рафинад-интеллигенция устремлялась сюда на вольный воздух и дух свободы. Этот ограниченный участок давал неограниченные возможности какому-нибудь «безродному космополиту» с лопатой в руках горланить о себе самом сочиненную песню:


Как на каждую гряду

У Петровых по жиду —

Евреи, евреи, везде одни евреи!


Я писала веселенькие посвящения к каким-то датам:


«По малину, по клубнику и по огурцы,

Едут деды, едут внуки, дети и отцы.», —


но и не только это, а чудесная атмосфера, в которой отцы и дети и все единодушно конфронтировали с Советской властью — это было удивительно и прекрасно.

Впервые явилась я туда одна, ранним поездом, вошла в означенную калитку, и росистым утром предстал передо мной дед-Петров в рубище. Он косил одуванчики, свободно по-крестьянски махая косой, а мне бросил взгляд из-под косматых бровей: «на работу бы так приходила с утра пораньше».

А что мне приходить, если и так растворы мои ползком двигались по капиллярам, лаборантки толстая и сухая аккуратно делали анализы, девки красились, а я предавалась семейным заботам, еще и оставалось время на занятия крамолой. Она стала верой, как будто проломом в низком потолке.

Мои 25–35 пришлись на 60-е годы. Как городской воздух после дождя опоен запахом тополевых листьев, так атмосфера тех лет была нестерпимо весенней.

На широкое хлебосольство петровской дачи просто не могла не зайти чета молодых правозащитников, которых впоследствии стали называть диссидентами. За дачным столом острословили, анекдотничали, говорили рискованные речи, но беспредметно. А эти сразу дали что-то машинописное почитать, а еще и листок в защиту кого-то — подписать. (Все посмотрели, но никто не подписал.) Я-то подписала. За одно подписала и судьбу свою. И вот уже мы подружились, и я бываю у них в гостях, в «избе-читальне» на московской квартире. Много народу, все сидят плотно на диванчике и передают, прочитав, по листочку манускрипт на папиросной бумаге. Они натренированы читать расплывчатые буковки шестой копии. Надо за ночь прочесть и отдать. А люди — рыцари — все! Кто пишет такое, кто размножает на «Эрике», кто передает. Какие тексты! Человечность, смелость — до сих пор при Советской власти никто ни за кого не заступался, никто не говорил правду о злодействах, об ужасах, о преступлениях.

Показалось, что до того я ехала в поезде, а в поездах у нас если не мороз, то духота. Ночью люди спят, довольны, что тепло, пахнет ногами, тянет из уборной, но нормальные пассажиры спят. А вагоны старые, все проржавело, и из окон поддувает, ну, повернутся ногами к окну, чтобы в голову не дуло. А ненормальные тянут шею, ловят ртом кислород из щели. И я припадаю, как к роднику.

Ненормальные были шестидесятники, дышать хотели чем-то другим и не хотели верить, что поезд будет стоять и зловонная духота возобладает. Этих было совсем немного, а большая часть населения не хотела, чтоб в голову дуло. Ну что этот Окуджава, эта «Надя-Наденька» и пуще того «Надежды маленький оркестрик под управлением любви…»? Но загремело оно так, что просыпались пассажиры Страны, покупали магнитофон «Яуза», мотали катушки, клеили пленку ацетоном, и она екала, пропускала букву, но мы вроде и не замечали, мы все знали наизусть, подпевали «Яузе», звали гостей, гости приходили со своим магнитофоном и делали записи «через воздух», и запечатлевались, и дверной звонок, и телефонный, вопли детей.

Выходит книга Некрича о жертвах, о преступлениях Войны, узнаем Солженицына «Один день Ивана Денисыча», как громом прогремел. Передаем друг другу и говорим: «Ну, это никогда не напечатают». А он еще и еще, Александр Исаич, нам добавляет «Раковый корпус», «В круге первом» — перестукиваем на машинках, переплетаем в пухлые самоделки — даешь самиздат!


Есть, стоит картина на подрамнике!

Есть, отстукано четыре копии!

Есть магнитофон системы «Яуза».

Вот и все, и этого достаточно!

А. Галич


Узнали Платонова, Булгакова — Боже мой! Художники, киношники, ученые — вдруг все заходило ходуном — это вздохнула русская интеллигенция. И что существенно, люди маленькие — людишки-букашки почувствовали вдруг себя в полный рост. И выше, выше — вровень с кремлевскими воротилами, могли бы им сказать в лицо, если бы те не засели за оградою-охраною. Но на то были органы, чтобы доносить до волосатых ушей, что говорится-пишется. А люди, поглядев вокруг, буквально рядом замечали: стоят громадные фигуры — Сахаров, генерал Григоренко, Софья Васильна Каллистратова — великий адвокат, Таня Великанова — скромный математик, а Мальва Ланда — маленькая, кукольного вида, цветок — воин: мышленье, неподкупность, отвага, честь! И еще, и еще, всех не назвать. Поглядеть на них — шапка с головы летит. Свой рост становится понятен.

Диссиденты не боролись за власть, они вступались за притесняемых властью. Они непротивленцы, вроде Христа, а власть их ненавидела. И била: лагеря, тюрьмы, психушки.

Население не сочувствовало пострадавшим и еще меньше диссидентам — кто вступался за пострадавших!

И вот пустилась от души в подписантство, храненье, распространенье. Но надо сказать, что милое семейство и дачная общественность не поддержали моего восторга. Причины на то были: сам дед-Петров — завотделом, что само по себе обязывает, ну и гости посчитали мой разворот слишком радикальным.

Правда, дед-Петров никогда ничего на эту тему не сказал, ему было не до того: среди привольной и славной жизни его настиг рак. Заброшено было украшение избушки на курьих ножках резными наличниками, вытачивание смешных чертиков и чубзиков из гнутых корней. А дальше он уже попал в обреченную палату. Мучился болями и тем, что окровавленные пеленки из-под него приходят менять родные, друзья. Я тоже ходила дежурить. А особенно, наверно, было горько, что приходила некая молодая особа и видела его тщету. Дед-Петров боялся смерти, он не верил в бессмертие души, перед ним зияла черная дыра, провал. Он говорил мне об этом. Что я могла? Я заговаривала его рассказом про Кавказ, про безмерно яркое солнце, слепящий снег, темно-синее небо, цветные фигурки горнолыжников, плавными движениями бедер пишущих повороты. Он слушал до какого-то момента, потом закрывал ладонью глаза, просил — «Не надо…» Он такой большой и вот — повержен.

После смерти деда-Петрова я мало была на даче, дружба сохранилась по существу с его внучкой, бывшим вождем племени сиу или ирокезов. Вскоре меня уволили из Института, о чем и слезинки я не пролила. И хотя я к этому моменту написала диссертацию, но видно было, что Институту ЭНТРОПИЯ, как козе — баян. Я пустилась от души в правозащитную деятельность, ездила в мордовские лагеря, пробивалась на «открытые» суды. Были и еще кое-какие экстремальные поступки, и вот мне сообщают об обыске у моих друзей. Значит, надо поторапливаться, убирать из дома много чего. Собрала мешок и унесла к Бледнолицему. А та, преданно-трепетная, отнесла еще дальше кому-то и кому-то. Да, в одно раннее утро ко мне заявились, их было 5 человек. Вот они лезут во все хламные углы, чихают от пыли. Я подначиваю, разыгрываю: когда они вскрывают заднюю стенку туалета (такой кураж был принят у нас, я уже бывала на обысках). Главный — лысая голова — перебирал и листал книги, художественные альбомы. Я: «Вы любитель прекрасного?» Ну, он и показал, что почем: обобрал Цветаеву — переписку с Пастернаком, Волошина и другое, переписанное — перепечатанное, переплетенное в ситчик. Но я еще пока веселилась. А причина — та, что удалось спровадить обрывок с координатами машинистки, печатавшей самиздат. Машинистка работала в КГБ, но сочувствовала правозащитникам. Смертельно рискуя, печатала самые криминальные материалы. Имени ее никто вслух не произносил — писали и бумажку сжигали. Моя должна была храниться как в сейфе. Зарытой в макаронах. Потом перепрятала ее в соль. Когда явилась команда соискателей, дома была я и дети. Муж, к счастью, не ночевал. Детей мне разрешили отправить: Егора в детский сад (сам пошел), Машу в школу. За завтраком я ухитрилась ей сунуть в карман фартука листочек, когда стоящий в дверях соблюдатель моргнул или чихнул, в общем я успела и происходящее в дальнейшем, конечно, меня веселило. Маша поняла задачу. С секретной бумажкой унеслась, а в школе сказала своему однокласснику Сашке Якобсону, тоже хорошенькому сынку своего папы: «У нас обыск, звони домой, чтоб пришли к нам». Тогда было уже изобретено подкидывать на обыске компрометирующие предметы, оружие, валюту, и бывали всякие провокации, — у Мальвы поджог! — поэтому люди старались сообщить кому-нибудь, чтоб пришли и были свидетелями. Гэбэшники не разрешали звонить и как-нибудь разглашать происходящее. Но Машка с Якобсашкой стали звонить прямо из школьной канцелярии. Якобсашка говорит: «Папа подошел, но он сказал таким голосом. Я думаю, у нас тоже обыск». Тогда они выдернули с урока Юлю Бабицкую из класса постарше — дочку политзека (демонстрация семи против танков в Чехословакии), и она сообщила маме. Мама в считаные минуты уже у меня. Это Таня Великанова. Это та, с которой я была приятельски знакома, но не знала тогда, что это самая ценная добыча, самый ценный приз для КГБ, последний составитель «Хроники текущих событий». Эта «Хроника» — язва на теле органов! Сколько лет они вынюхивают, выслеживают. Высланы давно составители «Хроники» Ходоровичи. Уже сидит, и хорошо сидит, еще один хроникер — физик Юра Орлов. Это вообще фигура замечательная: небольшой (т. е. физик большой, роста небольшого, однако его невероятная огненно-рыжая шевелюра, стоящая дыбом, делала его рост выше среднего — костер), человек чести и безрассудной отваги. Да, он уже там, в Мордовских лагерях. И вот в поте лица ищут-рыщут государевы псы, ждет-пождет их плеть лубянская, а «Хроника» все выходит. Вот она, Татьяна Михайловна Великанова, мы сидим и пьем чай, готовим яичницу, проголодались. Они ж рылись 9 часов и смотрели зло — тоже голодные.

Тогда произошел один принципиальный разговор: я похвалялась Тане, что мы с Машкой придумали разрезать проездной билет повдоль, вклеить его в корочки до половины и ездить двоим по половинкам одного. А она вдруг и говорит, что обманывать нехорошо. — «Такое государство?» — «И такое». Вот это новость для меня! Это не частность! Одним лишь словом изменила она мое отношенье к Государству… К себе. Я думала: вот мой отказ Государству в признании и почтении — род диссидентства. Так нет же! Его, Государства непотребство, пусть же не станет моим!

Но между тем их гэбэшный мешок наполнялся. Магнитофонные кассеты: Галич, Окуджава, Новелла Матвеева — три властителя чувств и дум. Забрали письма, уцепились за машинописный «Иконостас» Флоренского. «Кто печатал?» — «Я сама печатала». (А печатать я не умею.) «На какой машинке?» — И тут засуетилась я, что ответить для правдоподобия: «На машинке моих родителей». Мысль запрыгала, как заячьи следы. Они-то знали, профессионалы — по своему опыту и по моему лицу: «Вам придется проехать с нами к родителям». Отказаться, но тогда они пришли бы с обыском к родителям. Теряя от этой мысли кураж и соображение, пошла в машину. Подошел Егор из детсада (уже был конец дня). Он захотел прокатиться (с грудного возраста взлюбил машинки). Посадили нас и повезли. Сама же и сказала адрес. И вот меня подташнивает от своей глупости, уродства, идиотства, ото всего, и я звоню. Открывает мама, с улыбкой: «Вот кто к нам, какие гости. Проходите, пожалуйста, простите, у нас беспорядок…» Отец стоит у стенки бледный, пошатнулся, стукнулся затылком о стенку. Он думал, что меня арестовали уже.

Я еще надеялась, что сличат почерк родительской машинки, на которой ничего правозащитного и вообще, кроме отцовских статей, не печаталось, и уберутся. Они убрались, но с машинкой, отец им вынес сам. Мы с Егором вернулись в разоренный дом.

Отец знал о моих похождениях, я показывала ему «Хроники». Он никогда не осудил меня за это, никогда не возразил. Сама должна была беречь себя ради работы мужа, ради детей, ради отца. Кто был прав, я или брат, который к правозащитникам не тяготел и к «распространению заведомо ложной информации, порочащей советский строй и советское государство», был непричастен. Кого одобрял отец — он ничего не говорил никому из нас. Но не отгораживался, рук не умывал. Так ведь это решает каждый в жизни — что отдавать всем (чужим), а что беречь своим. У кого-нибудь оно уже решено: всё своим. И спокойно, и просто. Все чужим, и жизнь свою, как Перовская с Желябовым? У них же были родители, любимые. На это нечего сказать. И в любом варианте, в любом случае преступно.

Но сейчас наступала весна независимо от времен года на дворе, пронизывала нас, какой-то круг людей. Расцветала в душах, и казалось, что в душах — всех, всего народа. В разговорах своих мы называли советскую власть Софьей Власьевной больше из язвительности, но и ради конспирации. Мы представляли себе дебелую бабу, сидящую на шее у пол-Мира, пьющую живые соки. И вот стряхнуть с себя и вздохнуть, кажется, уже вот-вот. Весна или только оттепель будоражила кровь? Кто бы из нас не положил свою жизнь за весну необманную?


Покровы смертной пелены

открыл апрель:

черты земли искажены —

лишь тлен и прель.

Но взгляд взыскующей любви

вперяет Бог,

провозгласив — восстань, живи!

Но Лазарь плох.

Ни искры в сомкнутой груди

на огнь в ответ.

Но уж томится посреди

меж «да» и «нет».


Явление весны космической! Свидетельства во всех искусствах и науках. Вот несколько листков. Автор мне неизвестный, это то, что нужно было прятать. Оно на пожелтевших листках обнаружилось сколько-то лет спустя, имя поэта кануло.


Колокола весны звонят над миром,

И сонмы стрел сверкающего солнца

С прозрачных круч срываются с ветрами,

Неистово стремительные воды

Бушуют в реках, и моря вздыхают,

И льды гремят на северных озерах,

И вторит небо голосом громов!

Колокола весны звонят над миром,

И разорвав оковы зимней стужи,

Душа Земли стремится к небесам

И мощно увлекает за собою

Потоки трав, ладони клейких листьев,

И венчики раскрывшихся цветов.

Из почек и семян, набухших соком,

Ползут, свиваясь, гусеницы стеблей,

Из коконов разорванных бутонов

Выпархивают бабочки цветов,

Но Мать-Земля их отпустить не хочет,

И вот они, послушно повинуясь,

Как лебеди, свои склонили шеи И

кланяются Матери-Земле…

Учись у них, учись и ты узнаешь

Целительную силу Рафаила,

Соцветья звезд в созвездиях цветочных,

Восход луны в старении и смерти…

Себя ты вспомнишь рыцарем старинным

В приморских замках и песчаных дюнах,

Учись у них, учись и слушай

И ты услышишь, как они поют:

В огне Сатурна, человек, ты сплавлен,

В дыханье Солнца ты был вызван к жизни,

В воде Луны в тебе взыграли страсти,

В земле Земли ты осознай себя!

Огонь сознанья переплавит Землю,

Дыханье страсти станет новым Солнцем,

Живой водою Лунный блеск прольется,

И вечный камень выкует Сатурн!

Колокола весны звонят над Миром,

И воинство багрового дракона

Из-под земли проворно вылезает

И празднует на известковых горах

Вальпургиевский праздник Первомая,

Земля краснеет будто от стыда,

Танцуют змеи и бормочут жабы,

Но тает лед на северных озерах

И летний гром гремит под облаками!


Шестидесятые — наивны… Пройдут десятилетья, и скажут: «Да что было-то? Что за честь шестидесятникам?»


Туман весны, туман страстей,

Рассудка тайные угрозы…

О март-апрель, какие слезы

Спросонья, точно у детей!..

Давид Самойлов


Спросонья… наивны… У одной из двух женщин, вышедших на Лобное место в Москве в 1968-м — (всего семь человек, с лозунгами против танков в Праге), у Ларисы Богораз, утром спрашивал старый отец: «Ларочка, есть у вас хоть один танк?» Лозунги провезли в коляске с ребенком — как когда-то! На первых же минутах их скрутили и посадили всех. Могла ли их безумная смелость не поднять нас, тех кто вокруг? Могли ли мы не пережить вдохновенья, если были такие образцы?

Об изъятых вещах я писала заявления, писала в таком стиле: «…Делая обыск у меня были изъяты вещи. И я требую их вирнуть…». Подействовала ли непосредственная манера, но меня пригласили на Лубянку — не в главную цитадель, а в старинный особняк на Большой Лубянской улице, где в роскошных интерьерах стояла охрана в штатском и указывала мне ручкой путь, не задавая никакого вопроса, будто знали меня в лицо. В чудесном кабинете меня встретил высокий, красивый молодой мужчина с улыбкой как солнце. Он помог снять пальто и предлагал все устроить в моей жизни: «Вы хотите вернуться в Институт? Хотите в отдел космических исследований? Хотите защитить диссертацию? А ваш папа, Давид Львович, он ведь собирался на конгресс в Софию, вы хотите, чтобы поездка состоялась?» — «Благодарю, конгресс уже прошел, вы не пустили его». — «Да, но могли быть затруднения с выездом за рубеж, ведь ваша бабушка Евгения Марьяновна, если не ошибаюсь, то есть Лидия Евгеньевна была репрессирована? Вы разрешите мне закурить? Да, может быть, у вас есть еще пожелания?» — «Хочу домашний телефон». — «Для нас нет ничего невозможного. А вот взгляните, если бы вы пошли нам навстречу.» И показал список фамилий 15–20 моих друзей близких и тех, с которыми бывала в общих домах. И еще прибавил: «Знаете у нас много желающих сотрудничать, почти каждый третий. Но мы отбираем людей, мы не со всеми подряд имеем дело», — улыбнулся. — «Да, — говорю, — заманчиво, но дешево платите за такую работу». Пальто он мне, прощаясь, не подал. Смешно было, но через 3 дня установили телефон. Я подумала — неужели?! Оказалось — телефонизация всего дома.

На допросах в Лефортово я — уже стреляный воробей — была совершенно спокойна. Отвечала лысому следователю (фамилия — Шестеркин!) и вязала кофту. Он нервничал, но закона нет, запрещающего вязать кофту (я не подследственный пока). Но заметила — ладони у меня потеют. Ладони-то потеют!

А диссиденты в какой-то момент даже звали меня в Хельсинскую группу. Они ошибались. Был у меня кураж, но кураж не смелость, был революционный запал, но это не государственное мышление. И стало ясно, что дело делают люди, которые несут себя на алтарь. Я же отдавала не все, маялась между домом и гражданским долгом — между домом и долгом — антидолгом. Муж подносил мне кулак к носу, впрочем, насчет конкретных правозащитников — и напрасно: никаких амурных похождений у меня не было, даже с восточным красавцем — рахат-лукум! — Звиадом Гамсахурдиа, посчитавшим, что диссидентская смелость и сексуальная отвага в конце концов то же самое. Нет, не состояла. Не была.

Проблема с мужем… Машка маленькая говорила: «Наш папа делает почтовые ящики». Действительно, его учреждение называлось «Почтовый ящик №» — секретный объект. И если бы он из-за моих похождений загремел из своего ящика, то что бы осталось от семьи? И не сжила бы я себя со света, и как смотрела бы в глаза его старикам? Но органы не сочли меня достойной отсидеть в тюрьме и лагере, а его — быть уволенным из режимного учреждения. И вот мне стыдно смотреть в глаза тем, у кого муж, сын, мать сидят в лагерях и психушках, кого судят «открытыми» судами, кого травят собаками и уголовниками хуже собак…

Примерно в это время нашлась отцова тетка, четвертая из сестер Тумповских. С туристической группой прибыла, живая! 40 лет как пропала без вести. В Первую мировую была отправлена вместе со своим юным мужем-медиком на фронт, а там по Брестскому миру очутились они за границей. И примолкли по двум причинам, тамошней и здешней.

Отец-то про тетю Олю так был уверен, что честно писал в анкетах: «Родственников за границей не имею». А знал бы. написал бы. весь расклад его жизни, и нашей — уклад — совсем мог быть другим. А тут — настала оттепель у нас — и пожалте: «Здравствуйте, я ваша тетя». Но каково! Он и она — Оля с мужем — евреи в Германии с 1918-го по 1958-й, и чем занимались? Во Вторую мировую их занятьем было переправлять еврейских детей через горные перевалы в Швейцарию, в католические семьи. Мужу ее поставлен памятник в Лозанне! И выжила! Одна из родных, из всего того поколенья.

Их группу поместили в гостиницу «Националь» — самую роскошную в СССР. Еще бы! Чуть не первая группа с самого роскошного Запада, из Женевы, и дело было как раз под 1 Мая. Сначала туристы смотрели на майскую демонстрацию с балкона, потом уже она посетила нас на квартире. Мы все со снохами, зятьями-деверьями, детками и внуками были собраны за семейным столом. Каждым своим словом она поражала нас. Она сказала про свое впечатление: «Как это, как это прекрасно — Труд, Мир, Май! Как величественно — море знамен! Праздник солидарности трудящихся! Чудные, счастливейшие минуты моей жизни!» — Так говорила она перед нашими разновозрастными, широко открытыми глазами и разинутыми ртами. Да на такое чудо! Тут мы растерялись: может быть, она ничего не знает про нас, не знает про сестер, про Лидиньку, про Леночку и Магу, не знает про Гулаг?! Вы, может быть, не читали Солженицына, — говорим ей. А она читала. Как она его — ренегатом, предателем, изменником!.. Не хотела она, чтобы наш Большой террор был страшнее их холокоста. Да можно ли считать, что лучше? Хорошо, что в немецкой методичности были отдельные погрешности, вот она выжила. И у нас бывал беспорядок — отец не расстрелян.

В это время как раз была история с Солженицыным. Его начали мотать в газетах, было его знаменитое письмо писателям. Писатели раскололись надвое: приличные люди — 82 подписи (и какие!) — вступились за него. Паустовский, Тендряков, Каверин, Бакланов, Искандер, Окуджава, Слуцкий, Аксенов, Корнилов, Коржавин, Войнович, Ю. Мориц, Тарковский, Галич, В. Максимов, Светов, А. Эфрон, Трифонов, Балтер и т. д. Мы знаем их, мы их читали, любили. Неужели мы не с ними? Хоть мы и не писатели.

Но вот исключают Солженицына из Союза писателей, и там голосуют за исключение прихвостни Софьи Власьевны! Келейно, своим продажным кружочком! Я пишу письмо всем и персонально каждому в руки. Я не писатель, но это касается меня, это мое дело!

В Союз писателей СССР

Писателям: Л. Соболеву, А. Барто, В. Закруткину, Г. Маркову, Воронкову, А. Кешокову, С. Хакимову, В. Федорову, Л. Татьяничевой и Ф. Таурину,

Письмо

Несколько лет назад исключили из Союза писателей Пастернака — лучшего из наших поэтов и толкнули его к трагическому концу.

Сейчас вы исключили Солженицына — самого большого современного прозаика. Это было правильное решение: и тому и другому не место в ваших рядах.

Никто не спешит отвечать на вопросы. Наверно, почта не доставит и мое письмо. Что ж, и это правильно, если учесть, что письма пишутся не по адресу. Ведь не вы придумали исключать писателей? Не по своей воле, а по приказу какого-нибудь начальника и не от хорошей жизни… Хотя нет, как раз от хорошей, чтобы она не стала вдруг плохой. Многие из вас, видимо, подумали: — Ну что из того, если я не проголосую за исключение? Солженицыну это все равно не поможет, а меня век не будут печатать, а то и самого исключат. И прости-прощай все то, что окружает меня в этой славной жизни. — Эта мысль, конечно, правильная: одна маленькая безболезненная подпись в протоколе, поднятая рука, не сравнима с теми большими, материальными и моральными весомыми радостями, которые за нее даются.

Может быть, только одну деталь не представили вы себе до конца отчетливо.

Знаете ли вы из истории литературы хотя бы одного настоящего писателя, который совершал бы такого рода гнусные поступки, как вы, на этом злосчастном голосовании? Таких писателей нет. Потому что это маленькое движение (одной рукой вверх) делает человека по таинственному закону природы творчески бесплодным. И если вы еще думаете показать себя миру, написать нечто настоящее, то будьте уверены, что это вам не удастся. И я обещаю — больше не покупать и не читать ваших книжек — авторов, поименованных вначале. Список их нигде не публиковался (но ведь все тайное становится явным).

Творчество же Солженицына не нуждается в чьей-либо защите. Сейчас написанное Солженицыным читают так жадно, так бережно передают из рук в руки, как никогда.

09.01.1970 г.

Е. Арманд


Надо признаться, что я этих писателей никогда не читала и не слыхала про них, за исключением Агнии Барто: «… все равно его не брошу, потому что он хороший».

Конечно, это грозило последствиями. И потом сбылось. Но иначе не могло быть в те великие времена. И здесь мы с отцом были согласны. Он писал сам:

«В Секретариат Союза писателей СССР[5]

Я хочу высказать свое мнение об исключении А. И. Солженицына из Союза писателей. Я надеюсь, что вы его прочитаете, тем более что так же, как я, думают многие.

Что, собственно, послужило причиной этого исключения? Если отбросить всякие экивоки, которых много в вашем сообщении, напечатанном в "Литературной газете", то это то, что вы называете "направленностью творчества". Но куда же, в самом деле, направлено творчество Солженицына? Призывал ли он к свержению советской власти? Восхвалял ли порядки, существовавшие при помещиках и капиталистах? Или заявлял себя противником нашей мирной политики и подстрекал к войне? Нет, ничего подобного в его произведеньях не было. Они направлены на осуждение жесткостей и несправедливостей, совершавшихся в прошлом, на разбор преступлений сталинского времени. Они были признаны преступленьями с высокой трибуны ХХ съезда партии. В недавних тезисах ЦК КПСС к столетию со дня рождения В. И. Ленина подчеркивается, что Партия в этом вопросе по-прежнему стоит на позициях ХХ съезда и осуждает необоснованные репрессии Сталина».

Тон и стиль письма в духе того прошлого времени. Но сам смысл, сам факт! Да, на 3-х страницах отец объясняет, что и так понятно. А вот это хорошо: с экскурсом в историю:

«…Церковь думала отлучить Льва Толстого, но вместо него отлучила самое себя от русской культуры. При той роли, которую вы себе избрали, не выйдет ли так, что вы отлучите себя от истории, от доброй памяти потомков?»

Тетя Оля еще несколько раз приезжала к нам по личному (родственному) приглашению. И хотела, чтоб отец приехал к ней, но не было никаких документов, подтверждающих родство. Она писала: «Данюшка, ты сделай, как я. Я пошла к мэру Женевы и сказала, что ты — мой племянник, а я — твоя тетка. И мне все оформили». Но отцу не оформили.

## XII. ЖИВОПИСЦЫ, ОКУНИТЕ ВАШИ КИСТИ

> Живописцы, окуните ваши кисти

> В суету дворов арбатских и в зарю,

> Чтобы были ваши кисти, словно листья.

> Словно листья, словно листья к ноябрю…

> Б. Окуджава


Проза жизни стала живописной


Да, но из Института тем временем меня уволили. Уволенная, я должна была зарабатывать на жизнь, на прокорм семьи. Раньше ездила в экспедиции начальником отряда, и на меня работали рабочие. Теперь я сама ездила рабочим третьей категории или поварихой. Во все экспедиции я брала детей, но в самые дальние и трудные — в тундру, приходилось ездить без них, да они и не стремились в такие места, дети мои. Однажды решилась я поехать в студенческий стройотряд, за длинным рублем. Нищие студенты и младшие научные сотрудники изобрели таким способом поддерживать свое существование. Отряд в Западной Сибири (студентки-омички), а устраиваться в него почему-то в Московском мединституте, все централизованно? Записываться пошла, взяла Егора, ему лет 6, оставила его перед дверью в скверике. И хорошо, что оставила, потому что в этом институте по лестнице сновали девушки-студентки, нося на подносах части и члены человеческого тела. На третьем этаже нашла того, к кому меня направили. Мы присели на скамеечку в коридоре поговорить, но тут появился кто-то в противогазе, резиновых сапогах и просторном черном халате, в прилипших ошметках чего-то. Он держал за задние ноги существо и помахивал им. Обратился к молодому доктору, с которым я сидела: «Заказывали гидроцефала, куда его?» — «Да ты не помахивай, может быть, человек не медик». — «Дак куда?» Выхожу из дверей, а там задержка: разгружают машину с трупами, носят в подвал. Стоит Егорушка мой, весь внимание: глядит на гору замороженных, плющенных, в обрывках одежды — целая гора. Потом я улетела — один самолет, другой (большая, малая авиация). И вот я на краю Васюганского болота — самого большого болота в мире. Девушки из Омска будут строить здесь больницу. Может быть, поэтому 2-й мед. протянул сюда свои руководящие руки? Или я здесь буду главным медиком? Но требовались на самом деле каменщики и штукатуры, а доктор был не нужен.

Нужно поднимать на леса носилки с раствором, месить бетон вручную, набрасывать ковшом на стены, дробить кирпич. Девичьи запястья распухали, а ланиты спадали. Было очень жарко, провода, протянутые на леса, коротили, замыкались под нашими каблуками, слепни атаковали. Но бросить носилки нельзя! Одно было счастье — искупаться в обеденный перерыв, поплавать, несчастную свою плоть, разъеденную потом, гнусом, слепнями, распухшие суставы, расчесы — охладить. Стройка на острове, окруженном водой: в середине июля не сошло половодье — мерзлота! На сотни километров вокруг лес залит — плавай между елок и берез! Но пришел из Штаба стройотрядов циркуляр: купанье запретить: «на Камчатке утонули два студента». Централизованно. И запретили. Под конец рабочего дня валились на нары, засыпали, не снимая кирзы с ног.

Я заработала там. В сельмаге купила уцененную шубку из козьего меха — Маше. На все деньги. Потом эту уродскую шубку перекраивали, и Маша носила её несколько лет. А когда она выросла больше меня, я несколько лет донашивала. Зимой я зарабатывала росписью интерьеров. Разрисовывание окружающего пространства было с издетства злом и родительской досадой в школьный период. В квартире после моего отселения они переклеивали обои и циклевали пол, там глядели отовсюду могучекрылые и винторогие знаки Зодиака. Меня не учили рисунку, меня учили Алексеевской гимнастике, но рисунок лез из меня, что делать — монументалист!

Меня тогда волновало сочетание (столкновение) красного и зеленого цвета — антагонисты: травяной зеленый с открытым красным. В природе это удается Всевышнему. В поисках своих нашла я, подглядела у природы (заячьей капусты): не какой-нибудь зеленый, а зеленый кобальт; не красный, а малиновый, кармин. Их примиряет тайно играющий в том и другом синий. В собственной кухне, решая пространство и дизайн, я свела их, поженила на ярко-белых стенах. Рисунки просили обрамления, в виденьях своих я поняла, что это метлахская плитка. Плитка красно-коричневая, бордовая, ржавая. А где ее взять? — Да просто. Такое не покупают (и не продается), берут на стройке! Наш дом стоял на границе города и деревни, еще видны были из западного окна лесистые холмы в сторону Тропарева и церковь среди сизых лесных волн, как кораблик. Из восточного окна — Битцевский лес и главки золотые церковки в Узском. На юге яблоневые сады Богородского, как в раю. Яблони еще доцветали. Но напротив дома, через овраг, уже шла стройка целой улицы пятиэтажек, телятник перед нашими окнами сровняли с землей и уничтожился особенный запах. Уже некуда было приехать горожанам слушать жаворонков, как любили раньше. Шла стройка, в подъездах безглазых коробок были свалены стройматериалы. Вот там и брать эту плитку.

Кончился рабочий день, я собралась на дело, даже не смущаясь — все делали так, все делалось так. Еще и позвала помочь мужа. «Ну нет, — сказал, — увольте» — и уехал под ночь. Пошла я с детьми, оставила их в яблонях, поручила старшей младшего, а сама по сумеркам на объект. В подъездах темень, но я все предусмотрела, взяла коробок спичек. Мне ж не какую попало, мне надо теплый тон и холодный, светлый и темный. Плитка насыпана кучей всех оттенков, там и лом и мусор. Стоя на коленках, чиркаю спичкой и рассматриваю каждую, подбираю — дело кропотливое. Как вдруг хватают меня с двух сторон грубо и кричат: «Держи вора!» Два сторожа потащили под микитки: «А-а-а, вот кто тут! Теперича понятно, кто тырит. Вот сейчас составим акт. Воровать пришла! Как раз недостача: три унитаза, раковина, две двери.» Я бы убежала — не догнать, но держат крепко и тащат куда-то. Что же мне делать, а дети там в саду, уже стемнело. В общем, «и на жалость я их брал и испытывал». Они и говорят: «Ладно, давай на бутылку, не будем акт писать». — «Мужики, нет у меня, где ж я вам возьму!» Опять поволокли меня. Мысль стала работать интенсивней — у меня же в холодильнике дома… «Пошли к тебе домой!» В саду покликала я детей — с детьми уже не за руки, не за шиворот (а куда же я от детей побегу?), идем все в квартиру. Достала из холодильника бутылку тощую, зеленую — сухого. Они хотели тут же пить и спросили закуски, стали распоясываться, присаживаться, но я припугнула их мужем и выставила, дверь захлопнула. Кормлю детей, укладываю, а в дверь барабанят, лупят кулаками и кричат на лестнице: «Хрен — чего, кислятины дала, обманула!» Длилось долго, замолкали и снова лупить, не унимались, спать не дали, дверь ломали, лишь утром стихло. Хотела выглянуть я в дверь — как там надебоширили? Дверь не открывается. Что за черт? Навалилась плечом, глаз в щелку — дверь моя завалена грудой плитки, с грязью, с ломом, но и нужный колер есть. Не один раз ходили!

Муж приехал с полдня, нас освободил.

В собственную мою новую квартиру приходили гости. Они удивлялись и восхищались кухней, которая являла вселенскую борьбу добра и зла. Добро олицетворял лик солнца на дверце антресоли, а также в розово-палевом цвете птица-сирин, цветы и два петуха (дерущихся). А зло под предводительством луны — зелено-кобальтовой: зеленая русалка с опасной усмешкой на губах, коты — с рюмкой и дьявольским грибом на вилке, еще и с примусом, и кошка с котятами. По потолку из углов подступали упыри — летучие мыши, в холодных тонах, а по центру в круговом вихре вокруг лампы, громоподобно шурша крылами и складками хитона, — ангел с лицом нездешним, взыскующими глазами глядящий на нас. Так вот гости, восхищенные кухней и туалетом (он был выполнен в другом стиле — четыре стены и потолок — тканевая аппликация), считали, что я мастер по подсобным помещениям и санузлам. Меня приглашали сделать в их квартирах что-нибудь оригинальное. Сначала ремонт — отшелушить старую штукатурку, побелить-покрасить, а потом украсить. Тему предлагал заказчик, и уж тут полету фантазии не было удержу. Я творчески воспаряла и никогда не повторялась, но и зависала на каждом объекте, поэтому деньги за работу бывали редко. Были заказы от друзей, потом от их знакомых, и даже от богатых.

Не зная нисколько про олифу, купорос, эмпирическим путем добивалась я результатов. Какой-нибудь треклятый потолок в кухне, раскорячившись одной ногой на стремянке, другой на посудной полке, заливая себе глаза побелкой, делала до пяти раз — ржавые разводы выступали снова и снова. Хозяев это раздражало. Вдова украинского «письменника» (соцреалиста), вальяжная дамочка постпенсионного возраста, говорила мне: «Алена, я не знала, что вы такая балахняная баба, вы весь пол мне заляпали!» Я отвечала ей грубо: «Не знаю, какая вы баба, но я такая, что когда работаю наверху, краска капает вниз. Вы бы хоть газетку постелили!» Когда, намакияжив свои морщины, хозяйка вылетала наружу (возможно на помеле) в дубленке (только вошли они в моду), со своей вальяжной собачкой, из лабиринта комнат появлялся унылого облика мужчина в переднике. Это был полковник в отставке. Он рассчитывал на хозяйкины перины, но его содержали в черном теле кухаркой и домработницей. Мы с ним садились обедать. Его стряпня — какой-нибудь серый борщ с килькой; понятно, что хозяйка им пренебрегала — и борщом, и поваром. И вот он жаловался, что она с ним холодна. Она же, когда посиживала, наблюдая мою работу, говорила, что скоро приедет с юга настоящий мужик. «Я там была такая загореленькая… А этот здесь торчит некстати». Она мне заказала, чтобы картинки в кухне имели эротический смысл. Я сделала в стиле русского лубка на большой стене: боярин с боярыней, она чешет ему гребнем волнистую бороду. Получилось красиво, празднично, но не в меру скромно. На потолке — какая уж там эротика — потолок в жар-птицах. «Ах, меня ваш потолок укачивает!» Еще было несколько невинных сюжетов, а под конец я увлеклась и простодушно изобразила традиционное: фарнос верхом на свинье. Тут хозяйка разъярилась, велела замазать шедевр и отказалась платить. Потом ее уговаривали знакомые, которые нас познакомили. Потом они присылали экспертов — художницу и артистку, которые говорили, что делали сценическое платье и платила она, артистка, 300 руб., но там работы было меньше. Хозяйка моя к ним не вышла, это меня они убеждали, что работа дорогая и сделана хорошо. Спустя какое-то время она передала мне 75 руб. Если мне в Институте платили 90 в месяц, то за две недели — не так и плохо. Но и то правда, что работа разная: заглянуть несколько раз в Институт, съездить к деду-Петрову и его милому семейству на дачу со своими детьми — одно, а корячиться по 10 часов и глотать ядовитые пары — другое. Но ведь Микеланджело корячился!

Говорили мне впоследствии, что хозяюшка моя демонстрировала гостям свою кухню и похвалялась, что ни у кого такой нет. И явился к ней настоящий мужик, и, чтоб не отпускать его больше никогда, отписала она ему свою квартиру с жар-птицами. Он же и прикончил возлюбленную. Счастье было криминально и скоротечно.

Так входила я с черного хода в чужое пространство жизни, и случались истории все разные, а некоторые особенно поучительные. Вот, например: супруги — он маленький армянин, она пышная блондинка на голову выше его и шире, пригласили отремонтировать и расписать ванную комнату. Он хотел, чтобы были отражены члены семьи. Я сделала эскиз: он и жена возлежали полуобнаженные (в ванной же!) лицом друг к другу. Он протягивал ей килик или кратер — чарку, она ему гроздь винограда. Очень удалось портретное сходство. Давай еще и дочку. Им понравилось, и я перенесла на стенки. Муж (в то время — он был зам. главного редактора «Литературной газеты» — большая шишка). Он любил сиживать на табуретке, смотреть, как я работаю, и говорил: «Какой поп-арт!» — в смысле на заду у меня — (отделом юмора он заведовал). Правда, рабочие штаны у меня были заляпаны разными красками. Но когда я кончила, они сказали мне, что дочка выходит замуж и переезжает от них, надо ее замазать и на этом месте сделать дельфинчиков. Сделала дельфинчиков. Потом жена говорит: «Он такой пост занимает, что не может себе позволять вольностей. К нам приходят люди, водопроводчик, сантехник.» — «Но ведь вы не обнаженные, только полу.» — говорю. «Нет, надо их замазать, и что-нибудь морское, под цвет кафеля». Я все исполнила и пустила по стенам парусные кораблики. Подобрала под кафель лазоревый тон (зеленку), увлеклась, тончайшую паутинку выводила — такелаж. Наконец кончила, сдала работу — очень были довольны, назавтра пригласили отметить, посидеть вечерком. Но назавтра хозяйка меня встретила с каким-то таким лицом. особенным. Провела меня молча в ванную — там были белые стены и ни одного кораблика. Что это?! Зеленка обесцветилась. Химия и жизнь!

Переделывала еще раз. Правда, перенесенный на две недели прием все-таки состоялся. Меня простили. Был приготовлен национальный армянский суп из бычьих хвостов. Подарили коробочку дорогого чая и заплатили.

Отец не знал, что я уволена из Института, — зачем ему такую печаль? Поэтому и не знал о моих опытах художника-дизайнера. Жалко.

Тем временем активность нашей мамы искала себе применения, и вот явилась идея путешествовать по водным просторам на своем корабле. Своим составом: Дедушка, Машенька и еще какие-нибудь внуки. Покупкой парохода должен был заниматься отец, он и занимался. А кроме того, покупкой места на Истринском водохранилище, эллинга, сдачей на «права» и т. д. Купили катер — большую деревянную посудину почтенного возраста и назвали его «Эсперо». Мама сделала в каюту зелененькие занавесочки. Выяснилось, что он течет, плавать нельзя, что двигатель надо перебирать, заряжать аккумуляторы, надо нанимать подъемный кран — вытаскивать его на берег, переворачивать, мазать эпоксидкой и обертывать стеклотканью.

Предполагалось, что это плавсредство под флагом большой семьи будет бороздить внутренние воды Истринского водохранилища, а дальше, дальше выйдет на волжский простор, чуть не до Каспия. за лотосами! А там, предела нет, в другие чудесные моря и океаны. Конечно, следует помогать в строительстве катера. Брат помогал. Муж мой, конечно, нет. Брат с семьей, отработав несколько лет на Севере, вернулся в Москву, поступил в тот же Институт географии, защитил кандидатскую диссертацию. Жена его поступила в соседний институт и тоже защитилась. Они купили кооперативную квартиру, еще и нам дали денег на квартиру. Все было у них как у людей, а что и возникало нежелательного, об этом не говорилось. Брат был образцом, почитаемым и родителями, и мной.

Вот фотография: брат и отец у перевернутого судна, а вот они на палубе, два бородача. У брата борода больше, чем у отца, по грудь. И ветер Истринского моря вздувает ее. Брат и сам выше и шире отца, уже тянет на патриарха. У отца борода интеллигентная — небольшой прямоугольник, щеки бритые, ну как у Бунина, у Курчатова. Мама долго не разрешала быть его бороде (в бороде слишком много седых волос!), но лет около пятидесяти отец все-таки ее отпустил. Лысел отец со лба, и лоб дошел до темени. Смеялся он, когда парикмахеры предлагали сделать ему «заем» — отрастить волосы над одним ухом, перекинуть их до другого, замаскировать «аэродром». Нет, не надо. Был он хорошо сложен, подтянут, скор (до инсульта), но не суетлив, и всю жизнь был у него талант естественности в движении и в общении. Я думаю, он одинаково говорил с киргизом-кочевником и с министром Госплана: темы и слова разные, а манера одна. До инсульта голос был мелодичный, прекрасная артикуляция — Цицерон! Ну, а уж после голос застыл на низкой ноте. Ходил медленно, но продолжал ходить в Институт, писал статьи, выходили его книги — научно-популярная «Нам и внукам» — и теоретические. Он ездил на катере с бабушкой и внуками, хотя больше проводил время в ремонте. Брат помогал ему, но много он не мог тратить на эти дела, у него была своя наука, свои экспедиции, своя семья, в конце концов, да он и не технарь. А двигатель барахлил, аккумуляторы, проклятые, садились, их надо было заряжать где-то в Москве, они же больше пуда весят. Вот отец в рюкзачке привез их с Истры, пересел в набитый троллейбус. И там он завалился. Троллейбус остановили, водитель сказал, что, видно, пьяный. Его вытащили под мышки и оставили на тротуаре. Был приступ почечных колик. От боли и от сердца случился обморок. Лежал потом он в Первой градской больнице. Страшно, ужасно было его навещать, боль стояла в глазах его, он очень сильно исхудал. Но выбрался, в конце концов, и снова возился с чертовым катером, и работал в Институте, и писал, и встречался с эсперантистами. Лёне, другу тугоухому, он писал:

«Привет, Леня, вот теперь я перешел на оседлость и могу тебе написать. Кстати и ты, вероятно, вернулся из отпуска. Как съездил, какая была следующая остановка за Геленджиком?

У меня все идет прекрасно. В апреле ездил в Киргизию, читать лекции во Фрунзенском ун-те. Был и на Иссык-Куле и в Киргизском Алатау. Был во второй раз — первый раз 30 лет назад. Изменения громадные. Города к лучшему, природа к худшему.

После возвращения сразу в институте и дома праздновали с излишней торжественностью мой 70-летний юбилей, что было, несмотря на констатацию добрых чувств, слишком утомительно.

На другой день после юбилея мне небо показалось с овчинку: полезли камни из правой почки (во второй раз). С четвертой попытки мне удалось попасть в 1-ю градскую больницу. Это препаршивое заведенье с отличными врачами. Палата на 14 человек, и лежать там скучно, потому что все урологические больные мучаются, стонут, мочатся под себя или в склянки и т. п. Меня там всячески терзали (для моей же пользы). Особенно скверно, когда воткнули в меня трубу с оптикой, провели электрическое освещение и рассматривали, что делается у меня в пузыре, мочеточниках и т. д. Но в 2 недели камни выгнали, а за ними и меня самого.

Был я немощен, и страхделегатка расстаралась и выдрала мне зубами путевку в д/о Совета министров "Ока", да заодно и Гале. Мы впервые попали в среду элиты и там всякого насмотрелись. Разница с домами отдыха для пролетариата — как от неба до земли. Но мы, не успев зазнаться, через 12 дней выписались.

В июне мы отправились в Эстонию. Ездили на о. Хиума и Саремаа, были в 4-х заповедниках, 3-х старинных замках, средневековых городишках, купались в море. Нас сопровождали друзья-эсперантисты. Мы почти не испытывали трудности с языком. Потом жили в Паланге (тоже у эсперантистов), были на празднике песни и танца. Грандиозно и отчасти скандально.

В конце июня я уехал в Копенгаген на 60-й конгресс эсперантистов, где пробыл 10 дней. Интересная программа, интересная страна, хотя трудно было выдерживать по 4–5 заседаний ежедневно. Все же удалось немного удовлетворить и географическую любознательность: был на экскурсии в Фриденберге и Эльсиноре (где некогда водился Гамлет).

По приезде в Москву сразу выехали с Галей в Новгородскую область, Боровичский район. Это карстовая страна, любимая Галина вотчина, где она 10 лет проводила занятия со своим кружком юных географов.

Не успел вернуться из Боровичей, подоспела конференция по теоретическим вопросам заповедного дела в Центрально-Черноземном заповеднике. Там у меня был доклад.

В промежутках ездил все лето в Икшу, где мой бедный катер стоит в ремонте, будучи протаранен на острых камнях прошлой осенью. На камни нас посадил ночью в мороз и туман туристский теплоход (своей волной). Чинить тяжело, но мы с удовольствием перевоплощаемся то в слесарей, то в столяров, то в маляров.

Такова c'estlavie! В декабре поеду на Всесоюзный географический съезд в Тбилиси и Ереван.

Всего доброго — Даня»

Мама настояла поехать им еще раз семейно — с моими детьми — пожить в кемпинге в Латвии, в чудесном местечке на берегу озера. Я должна была оставаться в городе: наступили последние времена обработки данных и защиты диссертации.

В память деда-Петрова мне разрешили защиту в моем Институте. Вычислительная техника в те поры была громоздкой, занимала целую комнату. Я обсчитывала по старушкиным формулам движение своих солей в «зоне аэрации почвы», машина-махина отвечала мне цветными вспышками сигналов — и до того, что у меня они сверкали в глазах самостийно и довели до бессонницы. Мне нельзя было сделать передышку: машина мне дозволена на время отпусков. Кроме того, имея страсть к изобразительности и наглядности, я хотела сама увидеть и другим показать (всему миру) процесс во времени. Я вычерчивала графики движения растворов цветной тушью на прозрачных листах целлулоида (неоценимый подарок друзей-мультипликаторов). Отец, несмотря на наши разногласия по поводу ЭНТРОПИИ, дал денег на чертежницу, которая подсобляла мне справиться с необъятным объемом целлулоидовых графиков. Наложение друг на друга сотни листов являло картину выползающих из мутной глубины на свет разноцветных змей — KCl, NaCl, CaSO4, Na2SO4 в ионном виде — динамика их убедительно доказывала…

Диссертацию я защитила, и даже с некоторым блеском: 19 белых шаров при одном черном.

## XIII. ГОД ВИСОКОСНЫЙ

> Год високосный,

> Год вестей недобрых,

> Дождей холодных,

> Смертей черных,

> О, минуй!

> Избыть скорей голодных дней,

> Пройти, не тронувши когтей!

> Год високосный, Год страстей,

> Возьми меня, не тронь детей

> И старика, он как дитя,

> О, не приметь, пройди шутя…

> Я буду дань тебе платить —

> Болеть, метаться и молить,

> Несчастной буду каждый миг,

> Но только бы не смертный крик.

> О, не взгляни, о не слизни,

> Лихого дела не начни,

> Чтоб ни вестей, ни новостей!

> О страшный год, пройди скорей!

> Е. А.

Ты учитель мой


Позвонил отец. Он приехал в Москву и должен назавтра ехать на какой-то конгресс. Я пошла повидаться и застала его в ужасном, ужасном виде. В Москве уже 3 дня, но не мог позвонить. Он был не больной, он был чуть живой. Из Латвии он по делу заезжал в Вильнюс. Там, имея до московского поезда пару часов, не отказал себе взойти на гору к замку Гедемина и, спустившись, обнаружил, что забыл наверху плащ-болонью: «Мамин подарок, не хотелось маму расстраивать, побежал назад, опаздывал на поезд. Принимал нитроглицерин, успел». Видно, инфаркт случился во время этой гонки. Как он добрался до квартиры? На носилках его переправили в больницу. В реанимацию. Хорошо, что брат был в Москве, он помогал спускать носилки по лестнице с седьмого этажа. Отец просил не сообщать маме, а то она разволнуется и приедет. В реанимацию нас не пускали. Алеша звонил туда каждый день, а я звонила ему. Позвонить прямо в больницу не могла, ужас держал меня в столбняке, я пряталась от известия за спину брата. Потом уже несла какие-то передачи — винограды. Ненужные, но что-то надо было делать! Отец! Отец…

Связь учителя и ученика — это связь любви. Растите это чувство ежедневным и проникновенным вниманием к прекрасному. Ищите и находите прекрасное в жизни, в ощущеньях ваших, в мыслях ваших. Оно будет открываться вам, если вы сами откроете ему душу, сердце, ум. Вот что значит быть учеником Учителя.

Его перевели из реанимации в палату, где можно было к нему приходить. Ему запрещено было вставать с кровати и даже поворачиваться на бок и поднимать голову с подушки. А застала я его сидящим на подоконнике у раскрытого окна. Виновато улыбнулся: — «Отсюда такой вид. Дом пионеров видно, парк. Были бы очки, можно разглядеть, как пионеры хулиганят». Настал день, его отпустили домой, приехала мама, а я поехала в Латвию ей на смену к детям.

Осенью мы с братом ездили к отцу в академический санаторий. По дорожкам парка мы ходили с двух сторон от него. Он в своем китайском кожаном пальто, которому исполнилось 20 лет, маленькими шажками. Смотрю на его ноги — топ-топ по последним желтым листьям, отороченным пухом инея. Он еще раз вернулся, в последний.

Умер.

Кончилось время, кончилось все, кончилась боль. Пустота. Как будто ему стало легко? А мы двое… если он видит нас…

А она? Вот она сидит возле мертвого тела. Ночь, брат приехал раньше, но уже бесполезно было искусственное дыхание, которое он делал. Я — позже. Врачи неотложки писали за столом свои бумаги.

Три дня я там, брат остался жить целый месяц. Что происходило — неизвестно, он молчалив. Она не выходила этот месяц из дома. И на похоронах не была. Отец говорил мне раньше, что она не может выносить похорон, так пережила смерть родителей, когда ей было 12–13 лет. Она за всю жизнь никого не похоронила.

Я наведывалась и Наташа Алешина — заботница. И вот мы были как призраки, чуть не прозрачные. Слова шуршали, движенья медлительные — и все сквозь пелену, сквозь серый снегопад, завесу жизни от смерти.

Смерть. Для одних это будет путь тяжкий, так как наша земная жизнь, перетянутая через, и дальше будет давить их своей тяжестью. Для других это будет радостное освобождение, для третьих — сон и отдых.

Я подумала, что в ту ночь происходила последняя сцена, которая разорвала его сердце. Почему он оказался не в своей комнате, не на своей постели среди ночи? Этого ни он не скажет, мертвый, ни она не признается, сидящая молча. Как смею иметь эти мысли? Как смею их обнаруживать? Обнаруживать преступно. Думать такое плохо, а делать? Делать можно?

Гроб в центре круглого зала. Тесно от людей… здороваюсь. Все расступаются передо мной. Кто-то говорит: красивый, как живой! Я плохо помню, с кем здоровалась, что говорили. Но в этом зале он всегда триумфатор, в самом центре. Вот теперь его главный день! И голос его слышно всем, но никто не рискует об этом сказать.

И тогда было так, и тогда было много людей — ему 60. Юбилейный доклад «Одиннадцать не могу», за длинным столом с букетами. «Одиннадцать не могу» — странное название. Он может себе позволить странность. Он все смог, но есть еще устремление мысли по направлениям, не пройденным до кристальной ясности. Он может не успеть. Все слушают, полный зал, у всех на лицах юбилейная приподнятость, улыбки говорят о том, что это шутка — «не могу».

Отец защищает докторскую. Он в синем костюме — первом собственном, он в галстуке. Не терпит галстуков, но стерпел. Кандидатскую здесь же защищал, но тогда брал костюм у приятеля на раз. А сначала в этом зале посреди была елка. Очумев от счастья, я с ужасным визгом убегала от отца, не хотела уходить. Мне 3 или 4. Отец тащит меня за ноги, я брыкаюсь и лезу на четвереньках под елку.

В 8–9 отец приводил меня сюда каждую субботу вечером и уходил работать. В зале правил бал седой козлобородый институтский фотограф Захар Захарыч. Танцы — игры — шарады. И сам он вальсирует, и со мной, изгибаясь под мой рост, и кружит, кружит, кружит. До ночи отец работает один в целом институте.

Ноябрь месяц черный, даже днем, Старомонетный переулок очень старый… Кто-то еще идет навстречу, опоздал на панихиду, кивает мне. Я не очень понимаю — кто. Это лицо не отсюда, хотя знакомое. Ах да, это новый пианист, его наняли после смерти бессменного (вечного) Андрея Родионова. Какое отношение имеет он к Институту, к отцу?

В детстве я много бывала с отцом. Он брал меня к себе на работу, иногда подкидывал знакомой машинистке, колонистке. Так страшновато было спать в незнакомом месте, у чужих людей. Нашла обрывок старого письма. Он маме отчитывается: «Вчера я с удивлением застал себя за конструированием стрекозиных крылышек из проволоки и целлофана. Заказ нашей дочки. Она с неуемной фантазией придумывает в своем втором классе феерические представления…» Но замечал ли кто, что у этой стрекозы в 8-10 лет чувства вздымались валами — и до небес, почти до остановки сердца. Если он задерживался, я не могла спать. Я не боялась темноты, не боялась пустой квартиры, я боялась за него. Я находила телефоны неведомых, малознакомых мне людей, зажимая рыданья, спрашивала…

Помню его рядом — если болезнь-температура, рвота — ухаживал… Жалел или любил? Или просто ответственность. Он был невероятно ответственным. А с этими стрекозами — он писал в письме, чтобы ее расшевелить, может быть, хотел привить матери материнство?

В каких-то классах я не могла решать задачи по тригонометрии. Это дисциплина не наглядная, начиная с угла 500° — как неприятно! — И все страшно запущено… Он подсаживался, объяснял. Я стояла почтительно рядом с его стулом и ничего не понимала (как княжна Марья— «Война и мир»). Мысль отлетала в сторону, я мучительно стеснялась и не признавалась, что все равно ничего не понимаю.

Теперь я думаю, что нет, не любил. Тащить через Кара-Дарью — значит не пережить ужаса утопить девчонку. Там гибли люди. Этот ужас — другое, чем рисковать собой.

А когда узнал, что две школьницы неслись как оголтелые в толпе на похоронах тирана? Массы, одержимые бесом, пострашней природной стихии. Был ли простой родительский страх?

Не он ли нарисовал мне маршрут по зимнему Кольскому на свой Элемарайк, по которому никто не прошел зимой? Мне и четверым студентикам-первокурсникам. Мало ли косточек незадачливых туристов в Заполярье обглодали росомахи?

А если, как в сказке «Морозко», было велено отвезти падчерицу в лес?

По тому месту души, где любовь, стучала молотом жена. Органическую любовь отбила, ответственность — нет. Он же отрекался! Но он же отрекся от меня! Как мне его звать теперь? Как быть? Хорошо, пусть будет только для внуков, будет дедом. Я стала звать — Дед. Так уж вышло. С того самого письма в Люберцы. Он не возразил. Он никому не возражал. С ним можно делать что угодно.

Но Дед, ведь рад, рад был, когда я приходила к вам (не часто — проклятье мне!). Позвоню и слушаю — долго, как ты идешь из дальней комнаты тихими шажками, босиком. А откроешь дверь — «О! Девочка!» — счастливо улыбался одной половиной улыбки.

Ну, ответь, Дед, подай хоть какой-нибудь знак, ты же видишь теперь все! Я беру назад все свои притязания на твою любовь. Ты не такой, как все. Ты ангел, отчасти нелепый среди людей, чудной, неловкий. Заметила, что фигура твоя стала похожа на Леночкину в последние ее времена: сутуловатая на один бочок. Так ты ходишь бочком в лавочку, поливаешь цветы, выносишь судно (чем-то она больна, что не может дойти до уборной?). Но когда ты присаживаешься за рабочий стол? Книги и статьи твои выходят… Я все говорю с тобой, а ты молчишь.

Уж много времени прошло со смерти отца, когда брат дал мне рукописный листок. На нем значилось:

9 декабря 1976 г.

Сначала я отвечу на вопрос об ушедшем от вас. Это человек большой и сильной души. Он быстро идет к Свету. Передай сыну его, что если он хочет продолжать путь отца, пусть идет своим путем. Его путь также в науке и познании. Пусть продолжает миссию отца минуя все мелочи, все неполадки, которые преследуют его на жизненном пути, пусть уделяет им не более того, что они заслуживают и неуклонно стремится вверх.

Блеск души ушедшего, его силу, его ум мы ценим. Это можешь передать его сыну. Непосредственной передачи от отца пока не будет. Это не нужно его отцу, может повредить его пути сейчас. Мы бережем его от всяких посторонних влияний, того, что мешает ему, от того, что переживают оставшиеся.

Забота о его жене не оставляет его, и он просит заботы и любви и внимания к ней со стороны детей.

Писать сыну его непосредственно Я не буду — это рано еще. Он может помочь отцу ясными, хорошими добрыми мыслями, отдавая ему свою любовь.

Отец будет чувствовать это и знать.


Это письмо… это послание оттуда — писал Ангел-хранитель? Меня оно привело к счастливому столбняку — или к трепету. Значит, душа его велика, значит, так и есть… И там, в высях, его знают! Но держать в руках этот листок! Нездешнее свидетельство. По виду, по чувству простой листок — не искрит, не тает в руках. Сто раз прочла, старалась еще что-то вычитать. Хотелось, чтоб и мне какой-то отцовский знак. Чуть-чуть огорчилась, совсем чуть-чуть, но дело привычное: зачем ему там помнить обо мне. Немножко задело то, что передано брату было через 10 дней после смерти отца, а он мне его отдал — уже время прошло, год или больше. И как-то невзначай. Будто раздумывал; давать — не давать, или забыл? И все равно, все равно мне этот листок чуть не как Савлу горящий куст… Где я буду его хранить? Спросить, как пришло, кто передал — не решилась. Остались странность и священный трепет.

## XIV. МОЙ ЧЕРНЫЙ ЛЕБЕДЬ

> Мой черный лебедь — перекресток

> На белом поле, на снегу,

> Мой крест! Прибиты руки-версты,

> И только вверх смотреть могу.

> Мой звездный крест на черном небе,

> Мой белый лебедь… улетишь?

> Поднимешь бурю крыл… И мне бы —

> За силуэты этих крыш!

> Е. А.

Как я жила?

Ты знаешь, Дед, окно мое сверху смотрит на перекресток.


А еще что. Дед. я расстанусь со старым мужем. Все. Двадцать лет. Почти двадцать лет верности. Конечно, я раньше, давно уже далеко, но эту самую бренную — телесную верность — хранила. Вот под занавес двадцати лет полыхнуло. Добродетель моя гранитная обернулась воздушным шариком — Эх! жизнь — копейка, судьба… Ты еще был здесь, но не знал ничего, не подозревал. Да, моя жизнь не интересовала тебя, а я впадала, Дед, в безумную, как говорится, страсть к самому ничтожному, дурацкому, неблагородному, жалкому человеку. Это было в Закавказье. Потеряла разум, начала писать стихи. Просто оглянулась вокруг. Глаза открылись. Нет, что-то зазвучало… То ли музыка…


Пронесся вихорь по горам,

Стащил с них тучу-одеяло,

Ворвался в рощу, поднял гам,

Та в страхе листья растеряла.

Смолк ветер, укатился гром.

Несметно звезд — лист был иль не был?

Рассвет чеканным серебром

Рисует ветви в синем небе.

Звук чист, как ясен кругозор,

Выводит тонкой филигранью

Воды бегущей разговор,

Осла далекое рыданье.

Е. А.


Да, это я — осел, слышишь ты мое рыданье? Осел — Пегас, представь себе! Я стала одержимой, муж неистовствовал. Как-то в мое отсутствие он прикончил свой портрет. Я написала удачный его портрет. Не знаю, кромсал он его или топтал ногами — выбросил. Он чуял: я не люблю его, я не его люблю.

А потом была Молдавия и опять любовь, и обреченность. Там самая прекрасная земля, сады, уходили под затопление. Людей печальных и покорных уже почти не было, выселили. Колокольня взывала к небу безмолвно. И только мы — «экспедиция по спасению памятников» — залезали звонить и слушать голос пяти колоколов. У нас нет сил ничего спасти, ни их, ни тех, что лежат в земле. Мы их раскапываем, чтобы на прощанье повидать — веселых людишек бронзового века, которые не носили штанов, а только накидку на груди застегивали бронзовой фибулой. И катались на коньках, привязывая к ногам берцовую кость животного с просверленной дырочкой для тесемки. Тогда бывали здесь морозы? Их хоронили лежащими на спине с согнутыми коленями. Через какое-то время они своевольно раскидывали коленки. Мы находили их в легкомысленных позах и называли «пляшущие человечки». Мы раскапывали зарисовать или сфотографировать тех матерей, которых хоронили вместе с ребенком, чтобы их не разлучать. Они лежат скелетиками, как Мадонна с Младенцем на руках. Здесь сарматки в расшитых бисером по подолу платьях. Нет уже подола, но бисер рассыпан у звонких косточек плюсны. Серебряное зеркальце в маленькой костлявой ручке и щипчики для бровей… Не так и далеко похоронен охотник или воин. Два метра рост, колчан с набором кремнёвых стрел для тура, и для перепелки, и для врагов. Стрелы разной величины, искусной выделки; нефритовый топорик. Он из каменного века, она из бронзового. Они не встретились.


Благословляю каждый день,

медлительнее капли меда

стекающий в ночную тень,

но ночь взорвёт дневную лень,

взовъётся вихрем хоровода…

Днём купы тонущих садов

объяла власть воспоминаний,

она сильней, чем смысл слов и боль

сегодняшних страданий.

И только нежная печаль

в ветвях акаций золотистых,

и в дымке снов синеет даль,

а помыслы просты и чисты.

Благословляю горлиц стон,

с утра до вечера молящих

любви в краях, ко дну скользящих,

стон неумолчный, стон дразнящий

и с колокольни старой звон.

И яблока упругий стук,

и ропот листьев, им задетых,

в ночи, как хвост небесный вслед кометы:

что было свет, то стало звук…


Так упоительно было лето, но прибыл муж из Москвы. Он появился, когда вечером мы с Машей неслись в вихре хоровода, а Егор уже спал, маленький еще. В этой пляске-молдовеняске, в пенье-круженье, двое выбранных — он и она — среди круга опускаются на коленки (он стелит платок) и целуются. Хоровод кружится, другая пара выходит в центр. Встала я на платочек, но муж выдернул меня из пляски, поволок в сад, в темноту — бил, не добил, прибежали люди.

Он уехал на рассвете, через три дня приехал, может быть, думал — убил…

С неделю я не могла вставать, потом еще болели ссадины, лицо в синяках. Унижена смертельно, больше, чем избита, Дед, это было еще при тебе, но стыд сжигал меня. Ты ничего не знал, взгляд твой не был проницательным, но ты слышишь воркованье горлицы в стихах? Я любила и сладко, и горько, потому что любовь была обречена. Мне шло к сорока, и удивительным образом мужчины всех возрастов не оставались спокойны, и даже женщины смотрели влюбленными глазами. Опять: как у людей, как у людей… Человечество знает этот запах мускуса и ведьмовскую пластику. Не надо было ухищрений, оно получалось само собой. Хотя впереди не было ничего, кроме гибели. В ревущих сороковых широтах гибнут корабли.


Очарованные души

Огоньками на воде

В синей мгле плывут послушно

К неминуемой беде.

И всевидящие души,

гибель зная, но звезде

Подчинясь своей, мерцают

Огоньками на воде.


Дед, что, я не понимала, что никакого спасения не ждет меня впереди? Так позади и вовсе пусто. Вернулись в город. Старый муж в совершенном безумье теперь выслеживал меня, подслушивал телефон, перехватывал письма. Лицо у него изменилось, стало жалким и страшным. Я стала ему нужна! Поздно.


Моя чаша могла расплескаться,

Но доныне полным-полна!

Кто безумствует отказаться

От пригубленного вина?

Среди вас нет таких, чтоб отринуть,

Как Иосиф, мой терпкий сок,

Иль чтоб выпить до дна… Опрокинуть

Я хочу этот кубок в песок!


Ничего-то ты не знал, Дед, про мою жизнь. А Бледнолицый мне: «Ты чудовищно похорошела!»

Странно вспомнить и страшно — безумство, двойная жизнь. Подозрения — и не без основания, при том что любовника в наличии нет, одни терзанья и письма…


Незаконнорожденные дети —

письма от тебя ко мне.

Когда все черно, лишь месяц светел,

на мосту, в опасной тишине,

все не наглядясь никак довольно…

Легкое дитя — ах, не жилец…

Я не жгу, чтобы ему не больно…

За перила тихо… Все, конец.


Надо же было дойти до помешательства, чтобы не сметь поднести спичку к письму, а кидать в Москва-реку! И эта страсть к вымышленному! Как и тот мой страстный обожатель, смолоду сотворивший себе кумира, не знал, да и не интересовался, кто я есть. Вот теперь сама, полоумная, изобрела любовь!

Дед, это то, о чем ты не подозревал. И стихов моих ты не знал, кроме оды на твое семидесятилетие — шуточный поэмы, которую я читала публично. Но она была принята сдержанно, потому, наверно, что роль бабы Гали не была никак отражена. А герб твой я нарисовала очень старательно и красиво. Он состоял из четырех четвертей, и в каждой ты в разных амплуа. А баб-Галя как раз была отражена — поверх всего двухвостой гидрой — крупно. Она же пожелала стать морскою царицею, и чтоб сама золотая рыбка ей служила! Портретное сходство, как на грех, опять удалось. И мог ли ты после этого интересоваться мной, моими стихами, моими сердечными недугами? Муками, безысходным отчаяньем?


Осень длинная, как бессонница,

Воробьиная в стекло конница…

Среди ночи — свет! Потолок белить?

Может, выпал снег, можно все забыть?..


После защиты моя диссертация — два толстых тома — была отправлена в ВАК — Высшая аттестационная комиссия — просто формальность. Но абсурд! В течение 4-х лет что-то происходило в этой ВАКе. Меня дважды приглашали на перезащиту, случай беспрецедентный. В конце концов пришел по почте квиток, что такая-то работа не соответствует требованиям, предъявляемым кандидатским диссертациям. КГБ вмешался, или черный оппонент от лорда Кельвина — неизвестно. Это не имеет ни малейшего значения. Все равно мировая ЭНТРОПИЯ не победила, а всего лишь исправно служила равновесию во Всемирном Божественном ПОРЯДКЕ.

Дед-Петров скончался еще до моей защиты — ничего не узнал. Хорошо. Главная сила деда-Петрова ушла в следующего коренника, старшую внучку. И снова Род шумит, плодоносит, не худеет.

Так вот, в науку мне больше хода не было. Ни в один научный институт меня не могли принять. Спасибо органам! Возможно, я сама не сразу смогла бы уклониться с этих накатанных рельсов — какая тоска. Но сорвалась бы в конце концов, не твоя ли я дочка? Нет меня в науке — кому от этого плохо? Ты один только огорчишься. Но ты ли не знал раньше: нет во мне науки. Оттого и не передал мне ни словца со своих Елисейских полей.

Старушка-руководительница продолжала работу над означенной темой — perpetuum mobile — после поражения меня (ее) на экспериментальном фронте. Я навестила ее, застала одну в пустом Институте после конца рабочего дня. Она писала формулы. Она задержалась сегодня, потому что пришла поздно с похорон сына, который повесился (то ли невестка повесила) прямо в квартире при детях. Больше я в Институте не была.

В своих полях, земных, нанимаюсь на лето. Надо же зарабатывать. Закавказье, Молдавия — Припрутская низменность. Вот и еще один жаркий сезон, как полдень жизни, летнее солнцестояние. Западный Алтай. Все лето нагнетало африканскую жару и засуху. Работала с одним рабочим и двумя лошадьми, делала квадрат 100 км2 геохимической съемки. Палатка наша стояла на берегу ручья, от нее мы ходили в радиальные маршруты. Когда растительность начала желтеть, а животные от жажды теряли соображенье, они переставали бояться людей. Утром мимо нашей палатки к убывающему с каждым днем ручью спускалась пешком ворона с раскрытым клювом и пешком плелась обратно восвояси пережидать безумье солнца: уже не было сил лететь. Ночью мне снилось, что надо мной натянута веревка, на ней сушатся тяжелые половые тряпки и падают мне на голую спину (я высунулась из спального мешка). И вот я их сбрасываю, а они падают и падают. Это была миграция жаб в нашу палатку. Алтайские жабы не чета нашим, гораздо крупнее. В общем, когда все живое стремилось к восходу спрятаться в укрытие, я, отпустив рабочего по одному маршруту, сама отправлялась по другому. Мы не успевали охватить всю территорию и вторую половину лета в спешке ходили врозь, гнали. На нашем квадрате, я знала, не было никого из людей, кроме нас. В сильно облетевшем сквозном лесу я одна в прилипшей к телу рубашке или с конем в поводу по долине обессиленного ручья, прямо в русле которого пили последнюю воду зеленовато-седые кусты мяты, вся исцарапанная, громко шурша опавшими листьями, пробиралась лосиными и медвежьими тропами. Этот медведь или другой — на соседнем квадрате завалил корову пасечника и выел у нее вымя. Сам небось лежал теперь, вывалив язык, где-нибудь под нависшим камнем. Со мной могла произойти возгонка земной плоти к солнцу и соединения с окружающим Божьим миром…


Лето. Полдень. Конский пот,

мята — головокруженье,

солнца встал коловорот,

сердца замерло движенье.

Миг бездонный все решит,

Задержусь на полдороге.

Возвращенье. Снова жить.

Жук жужжит золоторогий.


Нет, удалось вернуться.


Вечер.

Солнце Вечера — добрее

Солнца в полдень.

Изуверствует — не греет —

Солнце в полдень.

Отрешеннее и кротче

Солнце — к ночи.

Умудренное, — не хочет

Бить нам в очи.

(Пою Цветаеву.)


К вечеру умиротворяется Светило, удлиняется моя тень, я потанцую с ней на открытом месте, весталкою в храме Солнца. Сброшу потную одежду! Смешно — в кирзе и полевой сумке? Смешно или грешно… Тогда танцую я! Как царь Давид перед Господом, кифара играет в сердце моем.

Накопилось солнечное безумье.


Однажды в Москве домой к нам явился новый человек, толстый, румяный, здоровенный, с подходящей фамилией Чугунов. Зафрахтовал на Дальний Восток. Я еду. Все что здесь — у меня не получилось. Опять спасаюсь бегством. Твое, Дед, послание утверждает, что я вообще-то не существую, нет меня. Уеду. Не покончу с собой, не чувствую, что со мной все покончено, но пока я пробел и прочерк.

Дед, не странно ли, я хочу писать — мне хочется писать тебе. Так приучили.

Ну вот, этот Чугунов — директор будущего «Музея охраны природы океана». Пока что Музей — это бетонный барак, брошенная солдатская казарма на острове Попове в заливе Золотого Рога.

Чугунов пил чай у нас в Москве и восхитился росписью кухни. Он хочет росписи стен, в Музее, витражи на окнах, рисунки морских животных стеклянными японскими красками. Делала образцы, получалось красиво и нравилось Чугунову. Мне везли на пароме целый грузовик специального муарового стекла, листы полтора на полтора метра. Но, идиотство, их поставили в кузов на торце — надо же класть плашмя! Штормило, привезли один лом…

Сходит понемногу снег на острове Попове, из под земли лезут ростки, лиловые, яйцеобразные, раскрываются в «свиные уши». Потом что из них? чуды ненашенские. А ты и не видишь, сюда не глядишь… Один раз снился: стоял в стороне и жалел, больше ничего.

Будни мои? Здесь тихо, никого на берегу. Поселок как струп — все убого, гнило, безобразно. Пьянь. Такой и Владивосток, только больше. Сегодня с утра крик парнишки из музейной мастерской — станок отхватил ему два пальца. Они еще болтаются на чем-то, но кости перерублены, торчат белые. Больничка в поселке — 2 км — бегом! Хирург дома, пьяный, пришивать не стал. Погнали назад, на пристань — стоят на причале СРГМ и МРС — рыболовные, но пока договоришься, да они тихоходные, да пьяные. Решились на лодчонке, а больше на чем? Время тает — 6 часов — сказали по рации из травмопункта: дальше можете выбросить свои пальцы собакам. Моторка держит двоих: один мучается с мотором, глохнет он, чихает, волна разгулялась! А второй — сам чуть не белей вафельного полотенца, которым обмотала я ему руку, — веслом толкается, а руку в полотенце прижал к груди. Наконец пошла моторка. А мы стоим с директором, Чугуновым, на пристани, он здоровый, слоноподобный, и смотрим. Уже волна выше лодки, она исчезает, вышла в пролив, а там сквозняк, белые гребешки, и мотор заглох! И стоим, и стоим, а мотор молчит, и пальцы наши в варежках ноют и отторгаются.

Дед, чтобы не было тебе тошно от этой истории, скажу, что пальцы те в конце концов пришили, и они прижились.

А еще, а еще на одном из мысов большое пространство завалено мусором и какой-то рухлядью. Это бывшая норковая ферма. Было раньше так задумано, что потроха рыбьи с рыбзавода будут идти норкам на съедение. И были настроены клетки и еще всякое. Но рыбзавод накрылся, от него остались бетонные цилиндры под ивася, в некоторых теперь живут люди: где-то пробили дыры под двери и окна, чем-то накрыли верх, вот и избушка. А на норкоферме гнилые доски, клетки да ржавое железо. Там на этом мрачном месте построена халупа из подручного материала. К халупе ведут гипсовые монументы по обе стороны дорожки. Не в рост человека — больше! — они в экспрессии, в безмолвном порыве, в две шеренги под муссонными ливнями, они не тычут перстом в ту сторону, где коммунизм за горизонтом, они ведут к домику, в котором живет скульптор со своей семьей — женой и двумя детьми, по фамилии Ненаживины. Он такой веселый, рыжий, очень крепкий, кряжистый и в семье главный. Жена его Нина, просто душа, а понимает и бережет сокровище их семейки. Две девочки, 7-ми и 9-ти лет, смешливые, в белых кудряшках, дети — гении. Они рисуют. Ненаживиных знает братия, плавающая в окрестных водах, и любит, наведывается. Притащут им рыбы, морепродуктов — гребешков, крабов, устриц, посидят за водкой, за байками, похохочут, погрохочут и возьмут иной раз пачечку рисунков. На кораблях бывают выставки, что называется несанкционированные. Вот чудо! А когда никто не приедет, что они едят — дети и родители? Знаю, весна чуть только начиналась на Попове, ростки черемши высунулись с мизинчик, Нина с детьми оборвали эту черемшу по всей округе и напекли пирожков с начинкой, еще и угощали гостей. Раз я была у Ненаживиных с художниками — музейными же, а с МРС-ки дядька притащил спрута, и кинули его в детскую ванну. Он такой спрут, что сам поместился, а щупальца наружу вьются кольцами. И глядит он огромным желтым глазом. А красоты какой! И вот художники наши от алчности своей суетятся, хотят его есть, а он живой. И давай они его кипятком шпарить и шкуру со щупальцев стаскивать как чулок. А он все вьется! Конечно, они его в конце концов добили, еще и на сувениры себе отодрали присосок и клюв. Он у него как у попугая. Здоровый. Потом протух под койкой…

Рисунки девчачьи я позже привозила в Москву. В квартиру ходят и ходят люди смотреть и становятся пораженными. Дед, как я влюбляюсь в ребят, ты же знаешь с самого моего детства!

А какой Океан, Дед, этого ты не видел в своей жизни! В глубине — страшная красота, ужасно мощная. Чудища! А морские лилии — актинии, а краски.

У меня такая теория, что молодой Бог начал создавать с Дальнего Востока. И вот Он сильный и порывистый, все у Него с переизбытком: краски, формы! Боже мой, какой оранжевый, фиолетовый. Потом уже Он работал Сибирь, там гамма сдержанней, глуше, и еще много недоделок, бурелома. Европейская Россия после этого глядит линялым ситчиком — нежно, по-стариковски лирично.

Но Дальний Восток — моя любовь — влажная акварель, а краски пламенеют и ласкают, и наполняют взгляд.


Предел запальчивым колесам

Последний берег, Океан.

Ветвями тонкими расчесан

На пряди белые туман.

Гудят гривастые качели

О пасмурные берега.

Вдруг стихло…

Дева Боттичелли

Родится явственно нага.

Берет прозрачными перстами,

приподнимает моря гладь,

Как будто грезит островами

И упускает их опять.

Ни островов и ни печали,

Лишь в складках сумрак голубой,

Глаза границу потеряли

Земли и воздуха с водой…

На клики чаячьи разложен,

На блики солнечно разъят,

Неторопливо непреложен

Морского берега уклад.

Как глубь ясна, так даль в покое,

Что было — ветром унесло.

А что там было? — В толстом слое

Нечетко памяти стекло…


Дед, Дед, ты чувствовал себя, как капитан Беринг (открыл нам новый берег)? Когда в одиночку по Кольскому зимой? Я-то, натурально, капитаном Берингом была, когда пробиралась — пробивалась (потому что шестилетний возраст и в одиночку) по снежным застругам Ильменского озера — и не по жизненной необходимости, а по пронзительности влеченья. Беринг, хотя он и был капитаном корабля, соответственно с командой, но он был один-единственный ответственный перед Государем и перед вверенными ему людьми и один-одинешенек со своей страстью «открыть нам новый берег».

И вот на катере по заливу Петра Великого ходим и высаживаемся на необитаемые острова. Там много их, и каждый разный: и растения, и звери, и море разное. Вот впереди — торчит, как зуб, отвесная скала, располосована под зебру: черно-белые слои пород. Остров Дурновȯ.

Меня высаживают, и в одиночку лезу в гору, спускаюсь, хожу вдоль линии прибоя и собираю дары морские: с каких-то дальних берегов — японских, филиппинских, других, каких не видели и не увидим. Из пластика цветного причудливые бутылки и флаконы, иероглифы на них — у нас такого нет. Какие были в них бальзамы, эликсиры и даже моющие средства? Ничем не пахнут, только водорослями. Хочу собрать и увезти в Москву. Обрывки канатов и веревок синтетических, но цвет! Зеленый и оранжевый люминесцентный. В каких-то бурях посрывало канаты эти, значит, корабли сорвало со стапелей? Гигантские и маленькие стеклянные шары — снасть рыболовная. И чашечки-скелетики бюстгальтеров — купальников купальщиц, похищенных русалками? Вот туфелька и туфелька. от разных пар, гэтэ. Миниатюрная ступня на двух пеньках. Одна расписана цветами сакуры, другая — аистами. Найти бы пары! Примета, лишь намек существования другой цивилизации: утопленницы маленькой последний штрих.

А в полосе прибоя наткнулась на скелет, без головы, одетый в джинсы! Он был бы ростом метра два. У нас тогда не знали джинсов, выходит, он — американец? А рядом с белыми костями на песке жестянка, следы костра. Был он утопленник или еще живой, когда попал на этот берег? А костровище? Как он мог разжечь огонь? На острове воды нет пресной. Он в исступленье пил морскую воду? Или случайно тело выбросило рядом?

Потом сказали мне, что кто-то видел его раньше, когда еще не утащили череп птицы, и даже попытались было сообщить, но, оказалось, никому не интересно. Не стали связываться — пускай себе лежит.

Хотела этот экспонат в Музей, но Чугунов не стал и обсуждать. А он любил поговорить, что будет экспедиция на Север, там соберем останки коровы Стеллеровой, якобы валяющиеся по берегам в районе Командорских островов. А еще, что посетители в Музей должны будут пройти через скелет кита — он будет вестибюлем.

По делам Музея мне случалось ездить на пароме во Владивосток. Город стоит над прекраснейшей в мире бухтой Золотой рог, с которой сравниться может только бухта Сан-Франциско. Квартира Чугунова и его жены — прекрасной, тонкой, большеглазой виолончелистки и виолончели — лучшей виолончели Владивостока, а также собачки-лайки — лучшей лайки Приморья, белоснежной, чистокровной и т. д. и т. п., в блочной девятиэтажке на верхушке сопки. С высоты видны еще и еще сопки, уставленные панельными домами, серыми на сером. Но сверху видна одна цветная улица-базар. Она начинается почти от порта сквером, где фонари офонарели — оформлены в виде гигантских пластиковых фруктов; сквозь них струится свет — «компот» — язвит Чугунов. Там моряков встречают портовые девушки с личиками, бесследно исчезнувшими под макияжем. Чуть выше моряки, пришедшие из дальняка, торгуют пестрыми нарядами ненашенских цветов; еще повыше — зонтики японские, купальники немыслимых расцветок и женское белье в руках, отмытых от мазута, а дальше — парики всех колеров, а кроме всякой шушеры здесь продадут и попугаев, и зеленых обезьян.

Чем выше, тем смешней — отечественный хлам. А знаешь, Дед, чем наверху торгует последний-распоследний старичок? Не угадаешь: перегоревшими лампочками. Не думай, что никто не покупает. Сотрудники учреждений вывинчивают на работе лампочки исправные и их — домой, а ввинчивают эти, с базара.

Вот сверху вид: гигантский полоз, начавшись с тощего хвоста, потом набравши цвет и мощь, играя красками, сверкая чешуей, виясь, спускается, ползет, чтоб пить из моря.

Жена Чугунова учит меня готовить кита. Мясо китовое попахивает чем-то, но если солянка с соленым огурцом, то неплохо. Международная конвенция кита бить запрещает, но наши китобои бьют и продают японцам, не доходя постов. Японцы перерабатывают тушу и продают нам фасованное мясо. Ну ладно, поедим солянку.

В то время Владивосток, несчастный город, остался без воды. Водохранилище над городом, построенное не так давно, иссякло в одночасье. И нечего пить, и не спустить в сортире воду. Бедный, бедный Владивосток. А Академия наук — торжественное здание с видом на океан и лестницею вниз чуть ли не мраморной, спускающейся полукругом, к чему? Да, к нужникам из неструганых досок, построенным самими академиками. Нет воды!

Пока нет и следующей партии муарового стекла, Чугунов дает мне задание: экспозиция Музея (один зал) располагается по кругу: кораллы, прекрасные раковины и пр. Посреди круга остается выгородка-каморочка. Так вот внутри нее на стенах он хочет, чтобы я нарисовала толпу людишек волосатых, бегущих с луками и стрелами, но голых и «с члениками, с члениками». Он где-то видел — мысль запала. «Я там буду уединяться с высокопоставленными посетителями за коньячком — им это в самый раз — ха-ха-ха». А я все не пойму: «А к морю-то какое они имеют отношенье?» И скучно, и зачем?

Дед, я уеду с Дальнего Востока — это все чужое. (А что мое? — не знаю.) И Чугунов меня не нанимает больше. Возможно, что художники пожрали деньги, семейно тут гуляли-пили. А может быть, с высокопоставленными лицами не сошлось во вкусах? Не полюбила я музей, похоже, что его вообще не будет. Да ну его, этого Чугунова с его члениками. Полюбила жену его, полюбила острова, семейку Ненаживиных…

А где я буду? Кем я буду?

## XV. ИСКАТЕЛЬНИЦА ПРИКЛЮЧЕНИЙ

> Искатель приключений, —

> Искатель подвигов — опять

> Нам волей роковых стечений

> Друг друга суждено узнать.

> М. Цветаева

Как у молодой змеи — да старый уж,

Как у молодой жены — да старый муж…

М. Цветаева


Дед, я шла тогда с панихиды по Старомонетному переулку и встретилась взглядом с тем, который шел навстречу. Я с заминкой узнала его: ах да, он играл на занятиях после смерти Алексеевой в период разброда, разлада, дележа наследства. Его пригласили концертмейстером. Карие глаза пристально глядели навстречу моей пустоте. Да, да, это он, румяный, кудрявый из-под шапки и в кудрявой же бороде.

Дед, был еще такой эпизод. После Дальнего Востока не выживала целую зиму в Москве, рвалась куда-то. Взяла рюкзак, спальный мешок и двинулась в Новый Иерусалим по соседней ж/д, по Белорусской — пройдусь! В апреле еще лежал пятнами снег, но мне все равно. Муж и дети поехали на Петровскую дачу по Рижской.

Шла, вдыхала холодную весну, мнимую волю, смотрела самую неприглядную землю за все времена года. Ночевать где? В лесу на куче хвороста среди темного обреченного снега. А мне-то что? Хоть и холодно. Еще день иду и еще ночь, подхожу уже к месту, но, видно, взяла правее, к малознакомым лесным дачам, это они и колодец. К колодцу с другой стороны идет с ведром — ну да, библейская встреча у колодца: Иаков из дальнего путешествия и юная Рахиль! Мы еще никто друг другу, но, Господи, зачем такие намеки?

Долго бродили туда-сюда по тропинке, через овраг и мостик, не доходя до двух дач, на которых ожидали его с водой, меня — без спутника. Выглянуло слабосильное солнышко, потянуло тополевыми почками, расцвела кое-где мать-и-мачеха. Остановись мгновенье! В жизни таких — всего одно, быть может…

Все-таки я надела рюкзак, брошенный у колодца, провожатый довел меня до моей калитки. Но здесь из калитки вышел муж и ринулся с кулаками — не на меня (впервые), на супостата. Быть может оттого, что тот в очках и не боец. В то же мгновенье я оказалась между ними — бездумно — но (!) на этот раз куда лицом? Лицом боевитым к мужу, к фронту, и спиной к нему, очкастому. Я его защитила, но очки-то муж все-таки разбил, протянул руку над моей головой.

Потом мы встречались на занятиях: он играл, я танцевала. На правозащитных ристалищах, перед дверьми «открытых» судов, в домах общих знакомых. Людям хотелось еще дышать воздухом, но были уже 70-е: правозащитников тащили в тюрьмы, заполнялись Мордовские лагеря, травили «вялотекущих шизофреников», пятидесятников, крымских татар. Мой большой друг Старчик угодил в психушку — он был любим и признан, он пел всех поэтов Серебряного века и мою Цветаеву. Толпа народа стоя слушала его концерты каждую субботу, а его маленькие дети ползали под ногами слоновника. И вот его забрали, а с молодым кудрявым пианистом мы встретились у кровати жены Старчика, в разоренном доме. Она лежала вниз лицом в обмороке или в депрессии. Маленькую дочку Старчика на некоторое время отдали мне.

Оказалось, что концертмейстер — начинающий диссидент. У этого человека в квартире скрывается наш дружок, пламенный (профессиональный) революционер Санька Подрабинек. КГБ гонялся за ним, да никак не мог ухватить. И все время, что-то больше месяца, у подозреваемого подъезда дежурили черные «Волги». Снег в некотором радиусе стал желтым. Санька сумел их тогда обвести и оказался на другом конце города, у меня. За ним гнались. У меня он прошел сквозь дом: вошел в дверь, выскочил в окно с обратной стороны (мой приятель на первом этаже). А я суетилась, подгоняла такси, ходила очень много туда-сюда. В это время Санька был уже на Курском вокзале, может быть, уже в поезде (тогда билеты были не именные). Черные «Волги» выстроились против моего подъезда и две недели метили желтым снег. Я же с девятого этажа транслировала им разговоры с Санькой: подслушки у них были навострены на мои окна. Приятель с первого этажа, у которого то самое окно, говорил мне: «Что ж ты делаешь, ты с ума сошла, у меня защита через неделю!» Но ничего, защитился. Саньку все равно потом посадили — подлым способом: взяли заложником его брата-близнеца, семейного, простого обывателя. И Санька сам сдался. Тогда вся диссидентская братия кипела, что морально, что аморально. Сдаваться или не поддаваться.

Был суд над Юрой Орловым, зачинателем и хранителем «Хроники текущих событий». Мы, диссидентская публика, три дня бились, как прибой, об закрытые двери судилища. Вечером второго дня знакомый, такой радикальный юноша, предложил мне пройти назавтра в суд по фальшивому пропуску. «Так нас же всех там в лицо знают, все сфотографированы.» — «Загримируем»! В половине пятого утра я пешком к нему, он мне какой-то сомнительный пропуск, диктофон за корсаж и размалевывает меня: очень красной помадой губы, очень черной краской брови и глаза обводит. Подвязанная платочком иду — метро только открылось. Пока добралась до этого Люблина, там уже автобус подкатил с советскими гражданами, которые не пошли на работу (то ли они на больничном?), чтобы посмотреть в лицо антисоветчику, изменнику Родины. Они ждали, когда отопрут двери суда. И я среди них в платочке. И вот они показывают на меня пальцем и смеются. Они ведь тоже третий день здесь — все те же. Открыли двери, но я не пошла в них. Затея безнадежная. Хоть и безнадежная, но я-то малодушно отступила. Да, я трусливый, дрожащий заячий хвост!

А правозащитники прибывают, на меня поражаются. Мне так неловко, неудобно во всех смыслах. Толпа набралась, тесно. Небольшую площадь перед зданием окружают пустые автобусы и черные «Волги». Какой-то вдруг шум, заваривается заварушка. Толпа хлынула в сторону, и меня прижимает к автобусу. Двое штатских тащат Боннэр — жену Сахарова — к этому автобусу. Водитель открыл дверь, и ее туда. А она почти слепая — с войны — и никак не попадает ногой на ступеньку, а дверь закрывают и открывают — и по ней, и по ней. А я-то — вплотную и пытаюсь эту дверь придержать, чтоб не била. Втолкнули ее туда, автобус пошел: королева и два пажа в штатском. Толпа отхлынула. Говорят — провокация: какой-то доброволец-комсомолец что-то позволил себе, Сахаров вступился… Но тут сзади — сверху через мое плечо протягивается рука и берет меня за бюст. Я мгновенно (бездумно) оборачиваюсь и бью по лицу. Однако лицо оказалось выше, чем я думала, и рука моя слабо смазала по подбородку. Но тут уже это лицо, это мурло, схватило меня и потащило. Рядом оказались еще два. Говорили потом, что меня протащили за волосы, я не помню. Может быть. Оказалось, что здесь и форменные были, в портупеях и с кобурами на бедре. Трое меня доставили в черную «Волгу», сели впереди и по бокам. Еще и водитель принимал участие: оборачивался и грозил меня к ногтю, и эти трое высказывались на буквы. Я им в ответ: «Ну, вы смелые ребята, трое вооруженных против меня рискнули». Они мне на это отвечают и доставляют в ближайшее отделение милиции, а там уже сидит на лавочке Елена Георгиевна. Не прошло и минуты — вталкивают Андрея Дмитриевича.

Сели, разговариваем, я и забыла про свое лицо. А вот и он, мой бородатый друг. Так славно посидеть рядком, поговорить ладком, но какой-то чин решил, что слишком хорошо, и младший чин развел нас по одиночкам. Отделение милиции совершенно пустое, все вымыто чисто для важных гостей, для нас. Камера довольно просторная с деревянным настилом — лежаком и деревянным же приподнятым изголовьем. Я легла. Ничего не происходило час за часом, но случилось вот что: приятель мой — астматик, там без ингалятора. Страх за него защемил и не отпускал. Наконец вывели меня вверх по лестнице в какой-то кабинетик, где были две женщины: молоденькая и еще какая-то, сказали, что личный обыск. Сняли с головы заколки (у меня тогда были длинные волосы), с руки кольцо обручальное (бабушкино, не мужнее), диктофончик забрали и велели юбку поднять. Девушка при этом краснела: «Что уж вы так робеете?» — спросила я. — «Я на юридическом учусь, у нас практика», — ответила и еще больше смешалась. Потом меня повели в другое помещение и сказали, что это суд. Трое мужчин (кто из них судья, прокурор и адвокат?) со мной разговаривали грубо, но дальше «суки» не выражались. Долго ли, коротко ли, выпустили меня, выписали приговор: штраф 25 рублей. На выходе отдали кольцо, ключи и даже диктофон, а заколок не отдали. Я вышла с распущенными волосами и увидела большую лужу, за которой стояла почти не поредевшая толпа милых моих правозащитников. Они ждали нас, заключенных. Сзади них КГБешники поднимали фотоаппараты над головами и сверкали вспышками. Вечерело. Мне сказали, что Юре дали семь и пять: 7 лагеря и 5 ссылки — стандарт тех времен. Сахаровы вышли раньше. Им — по 50 рублей штрафа за мелкое хулиганство. Ну а мои 25 тут же с шапкой собрали. Четвертого ждали долго, не дождались. Ему назначили 15 суток отсидки. Я носила ему передачи, но их не принимали. Ингалятор в конце концов взяли, когда Сахаров через корреспондентов обратился — к кому? К мировой общественности?..

Каждую весну сады цветут и вишни каждый раз белее прежнего. Дед, не вини меня. Бело было вокруг и в этот день, когда он вышел, и мы впервые обнялись. Я бросила на пол то, что несла ему, помню, там была даже баночка меда, и он держал в руках полотенце, что ли, все полетело на пол. Невозможно, когда руки заняты!


Тот день как белое виденье.

Я падаю сквозь луч косой,

Что это, головокруженье?

Падение вниз головой.


Но еще предстояло лето, осень. Еще надо было отрывать от себя предыдущую жизнь.

Это поле было не поле, а так, морок, ожиданье.

Как цеплялась за меня бывшая жизнь! Как болела я, даже полежала в районной больнице. Но нет, обратно не шагну. А куда шагну?

Почти все лето на одном месте, на базе с поварихой и судомойкой. Геологи желали пожить от души. На берегу безумной Бухтармы зеленая полянка. Вот они оттягиваются-потягиваются — кто с водкой, кто с молодкой, а кто еще не знает, чем бы заняться. Здоровый краснорожий, по фамилии Капелька, геолог подхватил где-то черного котенка. Раскрутил и бросил в Бухтарму и глядит залитыми глазами. В Бухтарме — мы — и то не решались искупаться! Но смотрят мои дети — ушки черные над водой высунулись — и понеслись! Метрах в ста ниже по течению выловили. Высушили, назвали Федей. У нас столовая под тентом. На тенте играет Федя, тень его делает кульбиты и пируэты, ловит тополевые пушинки. Во время обеда геологи, задравши головы, любуются: теневой театр. В их похмельные глаза входит Божий мир и достигает — растрогались: «Эх, красота!» Я от избытка свободного времени варю варенье крыжовное и с ревенем. Вот сидит Петрович на раскладном стульчике — удит (весь сезон), по бокам глядят внимательно, умильно Федя и песик, из Москвы привезенный, ждут: клюет — не клюет. Геологи спорят на бутылку коньяку: стану я танцевать в ночной рубашке? Я новую купила. Они: давай обмоем! Станцую, если они хотят. Нет, не брало меня лето. Душа томилась, не жила — ждала?


Шла тень моя передо мной,

в руках держала стебель гибкий;

шел ты… дорогой полевой

сквозила тень твоей улыбки.

Вот веер пальцев промелькнул,

прозрачно кружево подола,

плечо… Шмеля мохнатый гул

Вплывает золотой гондолой.

Клонилась тень, струился зной,

с тобою об руку гуляла…

Тебя же не было со мной

И никогда здесь не бывало.


Он пишет, и письма, письма — почтовые голуби — знают, куда лететь. Они летели и на Дальний Восток, на Попов. Нашли дорогу сюда: «Я тут во всей Онеге хозяин, нет только хозяйки. Долго, долго еще не потеряю эту землю, эти бревенчатые дома, чаячий крик и слезы про себя. 2 часа ночи (белой), светло как днем. Дрожу от предрассветного холода. И моей проклятой решимости ("очертя голову"). И спросится с меня на том свете: что ты делал? — и я отвечу: звал тебя…»

Наш лагерь перебазировался в пустыню. Стоим среди барханов, но на берегу водоема — мелкой лужи, образовавшейся в результате строительства водохранилища. Еще неизвестно, вырастет здесь оазис или земля засолится и погибнут травы пустынные и звери, которые жили здесь до того. Пока расплодилась рыба в теплой пресной воде, что и привлекло геологов — не недра. Вот они стоят с удочками в воде по колено и выше, жарятся на солнце и таскают одну за другой. Рыба лежит горкой на песке и воняет, но жадность человеческая! Она сильнее этой вони. Я и дети мои — прячемся в тени машины. Короткая тень уходит, мы продвигаемся за ней, не отстаем. Горячий ветер сечет песочком, ему надо заровнять все следы и выстроить новый, сегодняшний узор, прихотливый и непреложный (как морского берега уклад). Бутылка, брошенная предыдущими посетителями, стала матового стекла. А мы какими? Перечитываю бессчетно письмо, погружаюсь в его предрассветный холод. Я не знаю, о какой проклятой решимости речь, но все туманно-удаленно и только манит и влечет.

Вот и ночь, ветра нет. К рыбной помойке сходятся маленькие ушастые ежики, вараны, змеи ползут, и все оставляют свои узоры на песке. Лисица ходит 2–3 раза, она мать. Невдалеке ее нора, где двое лисят играют лапкой третьего — одна лапка осталась от него! Нет черней, нет нежней, чем ночь в пустыне, нет прекрасней. Я вспоминаю, мне досадно, что помню не все -


Взошли мои алмазные Плеяды.

Семь струн привязывает к ним Сапфо

И говорит: «Взошли мои Плеяды,

А я одна в постели, я одна,

Одна в постели!»

Ниже и левей

В горячем персиковом блеске встали

Как жертва у престола золотые Рога

Тельца и глаз его горящий

Среди Гиад, как Ветхого завета

Еще одна скрижаль

………………………

Я подожду, пока в лучах стеклянных

Сам Сириус — с египетской, загробной,

собачьей Головой —

Взойдет.

Арсений Тарковский


Письма идут через Москву. Мать пересылает и мои, и его. Почему он так захотел? Хочет, чтоб мать читала? Хочет, чтоб я взволновались: «… Захожу в дом Пал Андреича, спрашиваю: как живете? (Пал Андреич урка, у которого я оставлял свой катамаран, 24 года уже на свободе, говорил: семью накопил (9 человек детей — пускай живут. Жить никому не запретишь).

Как живете? — Плохо. — Что так? Отец Андрюшку застрелил… — и плач… Из расспросов выяснилось, что мой Павел Андреич застрелил по пьянке своего сына дробью. Это было 2 месяца назад. Он под следствием, ожидается от 8 до 12 лет лагеря. И вот ни отца, ни сына. Голые дети, худая лодка, соленая рыба, слезы — плохо. Вспоминаю, как Павел Андреич предлагал меня застрелить 2 года назад — да заснул по дороге (ружье — то уж зарядил меж тем)».

Меня лихорадило. От пустыни, от писем, от неразрешимой моей жизни?

Медвежьегорск — Змеиногорск летали письма и нагоняли нетерпенье, скрывая его повествовательностью событий и избегая прямого — скорей! Но вот оно настало, и мы грузимся в самолет. В нашей семье четверо с Федей, который ночью, гуляя за палатками, подвергся нападению совы. Она располосовала ему шубку от шеи до членика и в прореху выскочила голая коленка. Он кричал, как ребенок. Я застегивала Феде шкуру лейкопластырем, дети держали его за ноги, Машу он укусил, в Егора пустил фонтан, а наутро мы его понесли к ветеринару за 5 км и там стояли в очереди с лошадьми, маститными коровами и хряками (на кастрацию). Ветеринар, сидящий к двери спиной и заполняющий предыдущую историю болезни, сказал: «Заводите в станок.» И потом все-таки зашил нашего кота одним стежком (игла в рост пациента) и говорит, что неужели такого. в Москве не хватает.

В Москве первым визитом был не тот, к кому неслись почтовые голуби, задевая встречных крылом. Первыми пришли двое друзей, которых я принимала на пару. На кухне, за чаем с ревенем-крыжовным вареньем, я легко сказала им, что рассталась со старым мужем. Спросили: «А новый?» — «Есть и новый», — ответила, не обременяясь раздумьем. «А как же я?» — спросил с дурацкой улыбкой бедный поклонник, и шрам наискось через лоб порозовел. Вопрос обратили в шутку. И шутку быстрей похоронили. И подумала я: как странно — три раза в жизни звучало имя: Сережка, Сереня, Сергей… Но мысль как пришла, так и ушла мимолетно. Я хотела, чтобы друг наш общий пел, но он был без гитары, они пришли с работы, из Института. В другой раз — и песни и объяснения — в другой раз! Мы увидимся еще, в другой раз. А сейчас — новый звук, новый цвет… Мои бесстыжие глаза. Все совмещалось с надменной добродетелью (как у людей, как у людей), все умещалось на этой кухне расписной, как ладили добро и зло под взыскующим взглядом ангела, коты и петухи, русалка с опасной улыбкой и небесная певица, птица Сирин. И, танцуя, проводила до двери…

«На старинных плитах Академии среди стройных колоннад Ренессанса, под навесом каштанов в воздухе проникнутом золотыми лучами солнца и острым холодом ясного утра, перед лицом тысячной толпы смотрящей с соседних улиц, молодая девушка сбросила с себя одежду и нагая плясала перед старым Парижем, как вечный символ радостного неумирающего язычества, бессмертный союз танца и наготы, апофеоз жизни и молодости, торжествующей над старческим лицемерием Европы». Это про Айседору — Максимилиан Волошин — своими глазами, своими словами.

Теперь я преподаю музыкальное движенье, пластику, свободный танец. Ты же знаешь, Дед, в 8 лет мама отдала меня в студию Л. Н. Алексеевой в Доме ученых. И это мамин неоценимый вклад в мое воспитание и в мою судьбу. Приходило ли в голову тебе, припоминалось, что это то самое, чему учила вас в Колонии девушка (от «Алексеевой» — пригласила Лидия Марьяновна). Она добиралась из Москвы до Пушкино на поездах, ходящих без расписания, там 12 км до усадьбы Тальгрен — если встретят — с лошадью, а то пешком. Посещение занятий было обязательным для девочек и мальчиков. И танцевали голодные, при керосиновых лампах без стекол. Не знаю, был ли ты когда-нибудь в Доме ученых на выступлении Алексеевских босоножек? В первом, детском отделении я выступала в массовых и сольных номерах. Мадам любила совершенное владение послушным телом. И повторяла греческое изреченье: «Если у тебя мягкие руки — танцуй!» Кое-что, музыка и движенье, сочинялось специально для меня.

И всю последующую жизнь я танцевала у Мадам, не остановилась бы никогда. Я привела Машу в 5 (еле дождалась), Мадам говорила притихшей стайке детей, сидевших на ковре посреди зала: «Прозвенел мой будильник». Она давала последний урок. В ноябре того года она умерла злой смертью от рака.

Алексеева умерла в 75, в черном бесснежном ноябре.

В тот час, когда она умирала, — когда стояла на берегу Леты, заросшем бледными цветами асфодела, — мы танцевали прощанье. Мы не знали, что этот момент наступил. Я не знала, но слезы хлынули внезапно. Эвридика! стенал Орфей.

Казалось, настал конец Света. Мы, две не юные ученицы, сидели за дверью ее комнаты в коридоре коммуналки всю ночь. Тело было в каморке, там открыли окно. Мертвое лицо стало неузнаваемо, ужасно. Мы прикрыли его покрывалом. Седые волосы, упругие, блестящие, подруга моя отважилась погладить кончиками пальцев. Взяли с полки «Ежедневное чтение» Толстого. Книга была исписана ее пометками — на полях шел диалог. Так до утра, когда Румнев, ее молодая страсть, ее сотанцор, несравненной красоты «голубой нарцисс» поколения моих родителей, протащился в кальсонах до коммунального туалета. Взгляд его нас миновал, на дряблом лице была только одна цель и чувство.

В Доме ученых, в который она вернулась, совершив жизненный круг, толпа рыдающих женщин всех возрастов возвела холм цветов над катафалком. Ее лицо закрыли густой вуалью, чтобы ужас не остался последней памятью.

Через какое-то время я стала преподавать, продолжать ее занятия, хотя делать это было кощунственно, не делать — невозможно. Но божественная линия стала проступать у моих учеников, никогда не знавших Мадам. Я видела ее у юных и старых, иногда у трех поколений, у толстых и тощих, прекрасных и нелепых. Они ощущали гармонию сфер, это было в их движениях, отражалось на лицах.

Мудрец Максимилиан Волошин: «Красота тела в движении — красота совершенно другого порядка, чем красота форм. Самое некрасивое тело вспыхивает вдохновеньем экстаза танца. Чувство ритма, лежащее в основе всякого искусства, в танце восходит до своих первоисточников. Мир, раздробленный граненым зеркалом наших восприятий, получает свою вечную внечувственную цельность в движении танца; танец и нагота нераздельны и бессмертны…»

Он раньше меня сказал. Зато я это танцевала. Суть танца была явлена философам на грани XIX и ХХ веков. О танце заговорили Ницше, Вяч. Иванов, Мандельштам; Андрей Белый сам пустился в пляс.

Они свидетельствовали, что космическое и физиологическое чувство и логика, разум и познание сливаются в единой поэме танца.

У нас уже были совместные занятия. Уже были ученицы, ждущие с нетерпением. Он хорошо играл, читал с листа. Мне позвонили, что нашли зал для занятий, и мы поехали смотреть. Встретились на Пургеневской (так нравилось выворачивать все на смешной лад), дальше поехали вместе. В Лефортово, в Головинском саду, был листопад. Листья сгребали в кучи и жгли. Сладкий дым синими занавесами струился в лучах, и кулисы дальних планов открывались-закрывались. Медные купы сада немного приглушал этот дым, иначе они горели бы красками слишком яростными. Пруды, мостки, памятник аркой, выбито на камне: «Моему Миниху, с которым я хотел бы прибыть в Москву водою и высадиться в Головинском саду». Это был первый раз, и его следует также приглушать, чтобы он не сиял мне в памяти слишком резко, следовало бы задернуть синим занавесом. Весь день потом, а может быть и три, запах дыма этого хранился в его бороде. И я погружалась в синий дым тысячу раз.

Мы ездили в Лефортово всю зиму. В 7 надо было выходить из его дома, из моего еще раньше. Он звонил по телефону, будил меня. Старый муж спал за стенкой. Встречались на Пургеневской, он уже ждал, читал у первого вагона на скамеечке. По переходу за руку, там сталкивались с сияющей Меркуловой, которая ехала к нам на занятие, и мы, подходя к опасной черте, оглядывались. Потом нас прижимали друг к другу на одну остановку и еще в троллейбусе — надолго, но не всегда друг к другу. Я говорила ему, что не нужно встречаться всегда в одном месте. Оно начинает жить этими встречами и, когда-то, преданное, будет кричать и плакать.

Сад был еще темным и был бы прекрасным, если бы кто-то не догадался развесить на петровских дубах репродукторы с утренней зарядкой, музыкальными передачами по заявкам и «Пионерской зорькой». Я мечтала добраться как-нибудь их испортить, сломать, но только мечтала. После часа бодрых счастливых занятий и еще часа сочинительства без учеников мы снова шли через осенний парк, и там, где ветла времен Анны Иоанновны, морщинистая старуха, нависла над прудом, он купался, ломал стеклянный ледок на черной воде и бурно и коротко плавал, показывал, какой он молодец. А уточки толпились посреди свободной воды. Я спешила к нему с махоньким махровым полотенцем, загораживала его — он снимал мокрые плавки, но успевала заметить, мне было видно, как ясно выступают на большом тучном теле пятна псориаза, слышно, как свистит у него в груди астма. Фигура у него была как у первохристиан, крещенных в Иордане. Я бы очень стеснялась раздеться, он же не стеснялся ничуть ни тонких рук, ни ног, слишком прямых и спичечной формы внизу, ни мешковатого живота, вздутой эмфиземой груди. И правда, фигура была совсем неважной с позиций древних греков, она была фигурой христианина, а христиане славны не этим.

Задул позднеосенний ветер, посек крупой. Купальщик мой храбрился, и непонятно, отчего трясся — от холода или от смеха, но пятна и разводы на теле, пока он одевался, стали явственны и самого причудливого цвета. Мне было страшно, но я тоже храбрилась. Мы зорко пропустили всех наших учениц вперед, и хотелось идти или за руку, или обнявшись, но мы шли под ручку или никак. Потом листья прибило к земле, и студеными утрами мы ходили по жесткой земле, с узорным инеем, а там и опушенной белым снегом. После занятий рассветало, дамы трусили на работу, а мы шли не таясь, и он, такой румяный, свежий, как розовое небо. Репродукторы молчали. В верхушках берез глаз искал тетерева — хвост надвое расчесанный (но не находил) — до того тихо было в этот час в Головинском саду.

Этот сад над Яузой с гротами и мостом между прудами, чугунными решетками, пустота улицы и вдоль нее казармы архаровцев — полка Екатерининских времен (отсюда пошло слово — синоним безобразников), мирно спавших в ранний час, явственно относились к Петербургу. Нас захватывал этот дух и настроение Петровско-Екатерининской эпохи, и тем сильнее она пронизывала нас, чем пронзительней холод и темнее были утра.

Зима 1978 года была необыкновенно холодной. В подземных переходах и в вестибюлях метро клубился туман. Пользуясь этим обстоятельством, мы поцеловались. Не так плотоядно, как целуются сейчас (о tempore, o mores!), а просто поцеловались. Но рядом оказалась пожилая женщина. Она сказала: «Как можно? Ведь это так интимно!»

Но, Дед, ты знаешь, мой старый муж был на 6 лет старше меня, и это казалось нормально. Поклонник, тот, неистовый, на 10 лет старше — старик! Тогда мне 25, ему — 35, А те, которые явились позже, слишком поздно — были на 7, на 10 лет моложе меня, но нет, не слишком поздно: пламя сожгло эту преграду — 20 лет — вот взятый барьер!

Этот неистовый, добился, чтобы не только de facto, но de juro я развелась со старым мужем и зарегистрировалась с ним, новым. Он подговорил своих друзей-музыкантов, чтобы они поджидали нас в подземном переходе, когда мы шли с занятия. и потащили меня в ЗАГС под белые руки. Я вырывалась, но не кричала прохожим «спасите-помогите». Это было забавно. Нужно было, конечно, чтобы он мог перебраться жить к нам, ко мне и моим детям, а старого мужа направить в его отдельную квартиру. Старый муж сопротивлялся, но не очень. Вскоре после этого он завел другую семью. Другую семью нашли и алтайскому коту Феде. Для новой жизни я ободрала обои со стен (астма же на кошек и домашнюю пыль!) и расписала их. Был выдворен ковер, чтоб не собирал пыль предыдущей свадьбы. (Ковер — свадебный подарок.) Но теперь это было не актуально, и старый муж не захотел взять с собой ковер. Актуальны были аналогии: Дункан — Есенин, хотя он не музыкант, всего лишь поэт. Они не делали искусство совместно. Да что Дункан?! Алексеева (кто-то сказал) душила в объятиях своего молодого пианиста Андрея Родионова. Он играл ей (и свою музыку для нее сочинял) с незапамятных времени до ее конца. Но на каких только ее ученицах он не женился! Как он был хамоват с ней, той, которой все поклонялись. Он намного пережил Мадам и до конца своего продолжал играть тот же репертуар с другими метрессами. Некуда деться от аналогий, и слышались реплики с разных сторон: «Она годится ему в матери!» Но я уже не строила свою судьбу — уронила ее из рук. Только слабый возглас: «Запад красен, мальчик, не гони коней!»

Мы славно работали, было много учеников взрослых и детей. Мы кочевали по московским залам, как и Алексеева за полвека до нас. За нами — наша паства. Мы ездили с ним даже в Литву, в музыкальный город Шяуляй, там я дала несколько уроков без языка: подростки не говорили по-русски. Еще жив был Карл Орф в своем музыкальном Зальцбурге, мы увлеклись Орфовской системой музыкального воспитания. Мы играли на орфовских ударных инструментах и блок-флейтах по нотам, подаренным самим Орфом матушке моего молодого мужа (она музыковед). Мы начали ставить детские спектакли, необычайно воодушевленные красотой этих идей.

Вперед, русская интеллигенция! Европа, обессилев, передает тебе бразды…

## XVI. ВСЕСИЛЬНЫЙ БОГ ДЕТАЛЕЙ

> Всесильный Бог деталей,

> всесильный Бог любви.

> Б. Пастернак


Ни облачка на горизонте…


Было, было. Мы шли с ним по приглашению на Норштейновскую «Сказку сказок». Он позвал своего дружка консерваторского, семитской носатости Сашу — представил. В «Баррикадах» первые пять рядов были заняты знакомыми, хуже того: там сидела со своими детьми женщина, которой он был нужен больше, наверно, чем весь этот показ. Я, к злосчастью, была посвящена в эту историю, и с двух сторон. Мы сели за их спинами. Он был разухабисто веселым, поставил в ногах портфель, и как только погас свет, достал бутылку портвейна и предложил мне полакать из горла. Я отказалась, тогда полакал сам и передал Саше. Потом вторую, третью — их был полон портфель. Когда зажгли свет, Норштейн вышел и говорил прекрасные слова. У нас продолжалась вакханалия: чуть пригибаясь, но все равно видимые Норштейну задирали они бутылки донцем вверх, потом вставали, задавали наглые вопросы и, наконец, вывалились на свежий воздух, любезно приглашая меня продолжить в сквере под кустом. Саша держал меня за руку мягкой рукой и, глядя слезливыми глазами, умолял разделить с ними. Я ушла, унося горькое прощение, вернее, род прощения: я ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю.

Наутро была ранняя работа, но впервые телефон не разбудил меня. Я позвонила — никто не отозвался. Скакнула в метро на Щербаковку и своим ключом открыла дверь. За дверью лежало сокровище мое в собственной луже. Рядом записка от Саши. При тщательном и изобретательном желании можно было прочесть, что он принес его домой, а ключ от квартиры положил под родительский коврик на 12 этаже. Однако друг мой, несмотря ни на что, оделся, мы с ним на такси успели на урок. Был он нехорош и видом и душой, нехороши брюки, но играл сносно.

Для кого был спектакль? Он же не алкоголик! Для той, у которой мурашки по спине от его присутствия? Или для меня? Вот он я, абсолютно свободен! Или ревность к Норштейну, его успеху? Непотребство! Но надо прощать. Простить. Эпизод!

Он познакомил меня с семьей: матушка — так звал он ее — и отчим Житомирский, милые интеллигентные люди. Оказывается, он приводил раньше мать на занятия и показывал ей меня. Это было до всего, я еще не преподавала, только танцевала и не обращала внимания на посетителей, которых нередко кто-то приглашал. Сейчас Житомирский говорил, что мы люди одной среды и дышим одними идеями. Матушка отозвалась об моей одаренности, высказала желанье повидать детей. Повидали, понравились друг другу. Новый год надо встретить вместе: какой Новый год — такой и весь год. Встретили: они вдвоем, индейка, и мы вдвоем. Чудесно. Но мы стремились уединиться, и родители пошли навстречу нашим желаниям. Мы спустились на первый этаж в том же подъезде, в его холостяцкое обиталище, и тут же забыли про индейский окорок, что мать упаковала нам с собой.

Так до самой Пасхи — не разлей вода. А Пасха тогда была ранняя, морозная, нигде никакой воды. Знакомая регентша (исключительная матерщинница) пригласила его в свой храм в районе Солянки. В паутинке переулков шли, в темноте путались, жарко за ручку держались. Не сразу нашли, стояли всю Пасхальную службу, черную до полночи и потом цветную. «Христос воскресе из мертвых!..» — пели мы. Священник переодевался в зеленое, золотое, лиловое, алое. До самого утра, до рассвета шли пешком. Никакого транспорта еще не ходило.

Следующим летом мы едем уже вдвоем. Едем в Казахстан: мы должны объехать-навестить ссыльных правозащитников. На диссидентские деньги с неподъемными рюкзаками продуктов и книг мы добираемся на попутках и пешком до таких мест, до таких мрачных углов, о которых представления не имеют горожане. В гиблом климате, топких солончаках, вымирают безропотно местные люди и одиночки — интеллигенты, исполняя волю партии-правительства. Какие жалкие растения тянутся и умирают на корню! И люди разбросаны по одному, как былинки, растут отдельно. Здесь все злое имеет силу и право — тучи кровососов и дикая тоска для глаза. Кто породил такое, органы КГБ? Почему местные не нашли себе другого места, кроме этого? У Господа Бога возделаны леса и луга, их много, сколько угодно. Нашим только и было счастье от наших встреч, и разговоры, разговоры, разговоры — сутки, двое, трое. Было и нам счастье — кому больше? Оказывается, сделать кому-то приятное — так приятно!

Мы уже побывали в пяти местах, да не всех застали… смерть опережала. Список имен и мест еще не подходил к концу.

Мы добрались до Каракаралинска, искали что-нибудь подходящее для ночевки в стороне от города. Дед, мы нашли то самое место, где ты рисовал лет 50 назад! Пожелтевшая страничка в маленьком альбомчике — всего-то за все твои странствия пять-шесть зарисовок. Здесь целый лес каменных останцов башни, ворота, морды — помнишь, у тебя в альбоме каменная фигура с клювом? Место дикое, безлюдное. Мы сбросили рюкзаки, друг мой снял с шеи сумочку с деньгами, документами и фотоаппаратом Praktika, выпрошенным у моей мамы на эту поездку. Когда мы вернулись через сколько-то минут, он закричал: «Где сумка!?» Мы не могли поверить, поэтому не сразу поняли, что сумочка украдена. И вдруг он начал кричать, что снял ее только потому, что я насмехалась, будто он выглядел с этой сумкой глупо. Это поразило меня — изменение голоса, лица, сам ход мыслей: «Ты виновата, из-за тебя!» Если бы я так оплошала, я бы казнила себя. А ему простить? Конечно, все, все… нет никакой его вины… Так странно и мрачно… Но нет-нет, не обращать внимания, не помнить…

Наутро мы, наивные, пошли в город и заявили о краже. В милиции приняли нас снисходительно-улыбчиво и дали поразительную по неграмотности справку о том, что такие-то, по их словам, такие-то, и что они, по их словам, потеряли документы такие-то. И еще, что поразительнее, за ведомственный счет (бесплатно) дали возможность послать телеграмму. Кому? Он решил, что есть один человек, который счастлив будет перевести ему деньги, это старуха Анна Израилевна. — Анна Израилевна? Знакомый звук! Из колодца времени вырисовался портрет немолодой черноглазой женщины рядом с моей бабушкой Женичкой. Женщина, навеки проклятая моей мамой. Где-то он недавно познакомился с ней, и она была совершенно без ума от него, молодого, умного и красивого.

Мы прожили в каменном лабиринте около недели, получили деньги, предъявив расчудесную справку на листочке в клеточку. 300 рублей — солидная сумма. Но он больше не захотел мотаться по местам ссылок, по степям и пустыням; он решил ехать в горы. Ладно, едем в горы. По пути были в Караганде, присно-памятной многим и многим гулаговцам. Там хотели поесть в столовой. В окошке нам сообщили, что в меню можно не смотреть. Имеется яичница-глазунья и крутые яйца. Взяли глазунью, но она плавала в черном жире, как в мазуте. Он отказался есть: у него проблемы с желудком. Тогда мы спросили крутых яиц, но у них внутри оказалось много синего и мало желтого. Он показал на список, прикрепленный на стене: зав. столовой, зам. зав. столовой, главный повар, повара. до судомоев — около десяти фамилий. «Это такой штат готовит перегорелую яичницу и тухлые яйца вкрутую!?» — возмутился он. Я пошла в окошко, предъявила синие яйца. Мне сказали: «А вы поварите два часа яйца, у вас тоже синие будут». Тут он разъярился, не на поварих, на меня — зачем пошла в окошко с тухлыми яйцами! Такие вспышки были и были — почему я не хочу пойти 18 км по топким солончакам с рюкзаками, туда, где местные не ходят и не советуют соваться? Он ошибся в Караганде, выбирая автобус, и мы ехали почти целый день не туда, ночевали под телегой, возвращаться он не хотел. Он хотел быть рулевым, собственные промахи выводили его из приятного философского расположения и приводили в злобное. Он не хотел пожалеть меня, согнутую рюкзаком, ни себя, свистящего своей астмой. Беси, беси, беси! Он не понимал или не боялся, что мы можем остаться в этих топях и никто нас не найдет и не спасет. Я уперлась, не пошла. Его ярило в эти моменты мое превосходство в хождении по земле. Забота о нем особенно выводила его из равновесия, хотя я почти безропотно: «Хочешь рулить, ну рули, но я буду стоять у края».

Мы поехали на юг и за неделю пересекли Тянь-Шаньский горный массив на перекладных. Остановка на северных отрогах в тени тянь-шаньских елей восхитила его. Снега были видны, он захотел немедля сделать восхождение. Мы пошли вверх и достигли альпийских лугов. Но не успели насладиться цветистым ковром, как повалил снег, хлопьями залепил глаза, засыпал в какие-то минуты землю. Я звала быстрей вниз, он же хотел вверх. Да верха не видно, едва видно друг друга! Я стала спускаться, он поплелся за мной. Кое-как мы дошли до палатки. Страшно скользили по пути — снегу было по щиколотку — мы же в резиновых тапочках. Внизу снега не было, но наступил мгновенный холод. Ему свело ноги, я растирала, он исторгал злобу. Он слышать не хотел, что он в горах первый раз и что я знаю лучше, что бывает по глупости… Мальчик!

Мы пересекли срединный степной и отчасти пустынный Тянь-Шань и оказались на южном склоне. Мне нужна была долина Алаша. У меня был вопрос, и вопросу было ровно 30 лет.

Я спрашивала людей, но никто ничего не знал, трава забвенья разрослась, и не было, может быть, той долины, того поселка? По старой отцовской выкопировке на обрывке кальки я определила вход в долину, мы прошли те 12 км, но на месте слияния двух оврагов, где стояли дома, а выше по склону — халупы высланных чеченцев, а еще выше чеченское кладбище (больше местного!), — ничего, только бурьян. Безлюдно. Ниже по течению речки Эрменды каменная стена — пласт известняка, поставленный на попа дюжими духами гор, свидетельство, что место доподлинно то. Здесь мы с отцом тогда искупались. Я все искала примет бывшего: дорогу и поворот, на котором я скакала на седой ослице без седла и без удил, и здесь она, лукавая, сбросила меня. Горку искала, с которой подбрасывала вверх, учила летать свою сизоворонку, птенца тех самых птиц, которые сидели на проводах вдоль железной дороги. Вот она, синяя птица, у меня в руках! Ее перышки все ярче сияли чистым, чудным синим, а на грудке выступал светящийся лазоревый. Птенец вырос и улетел. Сама научила летать и плакала сама же.

Поднялись выше, но там исчез водопад! Может быть, что-то не так со мной? Выше скальной ступени обнаружилась юрта на зеленом уступе. Высыпали киргизята, человек 10. Старшая девочка-девушка говорила по-русски. «Водопад взорвали!» — рассказала она. Как можно?! Это чудо, это диво, водяной столб 15 или 20 метров? — «Чтобы овцы могли взойти на верхнее пастбище». Отец этих детей пас овец. Чужих. Две овцы пропали, отец пошел наверх искать. Матери у них не было — умерла? Мы нашли себе площадку среди острых камней, поставили палатку. Вокруг унылые склоны, траву овцы выели до земли, торчат одни репейники. Нас позвали в юрту, угощали супом из кеклика. Кеклик — это дикая курочка, не больше перепелки и с хохолком. Мальчик поймал в капкан. Стадо баранов они охраняют, но баранины не едят. В те времена, 30 лет назад, приглашали нас на бешбармак — целый баран горячими кусками на блюде. Гости и хозяева сидят на кошмах, таскают руками с блюда, и жир течет до локтей.

Мы много ходили вдвоем, в боковой долине обнаружили ветхую халупу, там был живой человек, пасечник. Несколько почерневших ульев виднелись в бурьяне, и благодатную тень давал старый орех. Его тень, как свет зеленой лампы, умиротворяла, мы задержались там до ночи. Пасечник в лохмотьях, сивый, пьяный, он не так угощал нас медом, как поил медовухой и говорил, что-то плел, размахивал руками. Друг мой бравировал своим пониманием и даже пристрастием к простолюдинам, к народу, т. е. слушал с улыбкой и тянул медовуху. Стемнело, стало ясно, что мы тут ночуем, лезть по скалам в темноте к своей палатке было нереально. Но вдруг он двинул от себя мутную влагу, встал и сказал мне, что немедленно уходим. Хозяин удивился, не хотел отпускать, но нет, ни минуты промедленья. Наверху, в палатке, есть лекарство, которое надо срочно принять, иначе может наступить внезапная смерть. Мы вышли, пасечник стоял в дверях, еще что-то кричал, звал остаться. Я вела пьяного и не представляла, как мы полезем, как найдем палатку.

Ночь черна: «Что случилось? Какая болезнь, какое лекарство?» — «Никакой болезни, я обманул его специально. Он сталинист, в его доме я ночевать не намерен!» Нескоро мы выбрались на свой уступ, я вытягивала его за руку, я ждала, пока он сидел, отдыхал, я замирала — он шатался над отвесом.

На следующий день мы собирались подняться на Алаш-тау, но утро вышло позднее, я хотела отменить, но он стал настаивать, и чтоб налегке туда и обратно. Как нехорошо, как глупо. Ну ладно, пойдем. Маршрут по ребру просматривался до самого верха. Пошли, но он отставал. У него было похмельное настроение и слабость, я ждала его на каждом шагу. К концу дня дошли кое-как до снежника, но тут так сверкало и было еще так светло, что настроение заиграло, похмелюшка его прошла. Как мы катались на ногах, как играли в снежки! но еще предстояло идти до верха. Вершина — и последнее солнце. На соседнем зубце сидят кондоры. Те самые, которые ждали, ждали, когда можно будет приняться за отца, упавшего на дно каньона, когда его укусила змея. Несколько мрачных фигур с голыми шеями, они видят нас, поворачивают головы. А под нами широчайшая панорама. Действительно, можно дешифрировать законы Господа Бога. Дед, зачем надо было тебе лезть в ловушку вниз, а потом, укушенному змеей, пробиваться снова наверх? Скажи, почему нельзя было подняться сюда по безопасному контрфорсу? К чему эти заигрыванья со смертью? Не один раз приступал ты к ним… Я не получила ответа, за которым приехала 30 лет спустя.

Солнце закатилось, в момент настал космический холод. Мы бежком и прыжком вниз, но тут накрыла тьма. Впереди была скальная стенка, небольшая, но по пути вверх мы застряли там. Я отказалась спускаться: хоть похмелье и прошло, но он был от природы неловок. Получилась холодная ночевка на пятачке. Мы пробовали лечь на клеенчатый плащик и им же накрыться, но убедились, что лечь-то ляжем, а встать — примерзнем. Ходили всю ночь 3 м туда, 3 сюда и вели штайнерианские разговоры (мы оба были увлечены этой философией). И очень много смеялись. Потому что смех греет, и было чудное настроение!

Спустились утром, и вниз, вниз, в тепло, где счастливо растут растения и счастливо живут люди, где счастливы водопады, и сам Господь доволен, что все хорошо.

Купались в водопадах, найденных заново, пили кумыс золотых дойных кобылиц, дикими табунами носившихся по склонам. Нас привечали табунщики, хотя уже не та детская непосредственность, что в былое время, но все равно. Сама природа принимала и обнимала нас. Вниз, вниз по теченью Эрменды; каждая следующая стоянка прекраснее предыдущей. Последний переход затянулся допоздна, шли и шли, ночь ласкала. Потом нащупали руками ровное место, легли на траве, не ставили палатку, попадали в объятия друг друга. Разбудил нежный свет. Сквозь широкие листья ореха лучилось утро. Под кроной могучего дерева лежим и смотрим, проснувшись одновременно, на ветку над головой с птичьим гнездом в виде сотканной из чего-то мягкого бутылки и с горлышком вбок. В отверстие его по очереди влетали крошечные родители. Ветка раскачивалась от их стремительности, внутри начиналось что-то. Серый войлочек гнезда выпячивался и ходил ходуном. Мы засыпали бессчетно, просыпались, и снова ремез несся в свой дом, к своим. И к нам, птенцам своим, прилетал наш ангел и приносил счастье. Тогда, обнявшись, мы сказали друг другу, что если будут плохие времена, совсем плохие, то вспомнить гнездо ремеза — он спасет. Он снова построит гнездо и родит в нем жизнь.

Так идем вниз по течению, по предгорьям, по адырам цвета зноя, но и здесь ничего не забыто Всевышним с тех пор, и здесь расцвел белый цветок каперса, чистый, сквозь дорожную пыль. Он был тогда, он цвел 30 лет назад. Эти цветы, этот запах — твои следы, Дед? Конечно. Ты шел по этой дороге, рюкзак как дом, а я тащилась шагов на десять сзади, за твоими шагами, за тобой оставались белые цветы. Я останавливалась, чувством погружалась в наивный, невинный, мир венчика и тычинок, и отставала, отставала. А ты поджидал меня: «Девочка, не отставай!» А теперь нас подвез паренек на тележке с глиняными горшками. Не горшки, а целые чаны, в них может поместиться человек. Возница притормозил, но места нету, мы пристроились каждый в своем горшке, только головы торчат. Мальчик хохочет, он не говорит по-русски, только смеется. Ехать неудобно. Километра через 3 мы уже были готовы, как те пирожки, что в этих горшках пекут. На костре снаружи горшок раскаляют и шлепком прилепляют куски теста внутрь. Когда оно испечется, само отваливается. И мы отвалились, доехав до базара, куда назначено было товару. Разминая ноги после горшков, в которых — хоть и спасибо им — нельзя было ни сидя сидеть, ни стоя стоять, мы двинулись в ту страну, которую я страстно увидела ребенком. Она вот — она. Пирамидальные тополя, арыки, тюбетейки, «лепошка» с пряными семечками, узором. Все с детской непосредственностью делают здесь же, на глазах, как куличики из песка. Нет только женщин в паранджах. Их лица старалась я в те времена разглядывать сквозь сетку черного конского волоса, а они гоняли меня. Желтая жаркая пустыня и город, слепленный из этой жаркой пустыни, прячут в глубине своей сладость, как улей — мед. На какие-то там оставшиеся денежки мы наполнили медом десятилитровый пластиковый бочонок из-под кульков с крупами, опустевший к концу путешествия. Мед просвечивает янтарем сквозь его бока. На улей ли, на муравейник похожи города Азии; посмотреть сверху на базар — горы бледно-желтых дынь по форме муравьиного яйца; каждый муравьишка, идущий с базара, тащит дыню по извилистым ходам-переходам в норку…

Я хотела подарить ему дорогой подарок, свою Азию, но друг мой и супруг ничему был не рад. Он скорбел животом, жестоко страдал. После двух месяцев сухо-пайковой жизни и всяческого воздержания мы были невоздержаны в отношении слив, абрикосов, дынь. Инерция влачила нас по азиатским городам. На самаркандском вокзале он был уже плох, лежал на лавке в вонючем углу. Я пыталась взять билеты в Москву там, где традиционно билетов нет и только людской прибой бьется и достигает девятого вала. Сдала вещи в камеру хранения, заботясь, чтоб какой-нибудь багдадский вор не унес рюкзаки и бочонок с медом; пробилась к окошку в кассу, но обнаружила, что денег нет. Мы не смогли вспомнить, у кого они были. Он поднялся с твердого ложа и ходил смотреть, не уронил ли он эти деньги в вокзальный сортир. Я просила смотрителя камеры хранения вернуть деньги, если я нечаянно дала ему их все вместо мелочи. Такой морок на нас напал, мы делали нелепое и смешное. Беси? Однако надо было быть еще тут, в скорбных реалиях, хотя бы доехать до Москвы. И мы опять пошли в милицию и заявляли, что нас обокрали и предъявляли справку. Нам дали новую справку, в которой значилось, что выдана она, по их словам, таким-то на основании справки, выданной, по их словам, в которой такие-то и такие-то, по их словам, есть такие-то и подверглись краже, по их словам, тогда-то и там-то. Как жалко — не сохранился этот документ! Так ли, иначе ли, милиция еще занималась проблемами граждан. Через сутки сам милиционер подвел нас к проводнику московского поезда и сказал ему пару слов. Нам тоже: «надо будет помогать». Мы подумали — подметать вагон, еще что-нибудь… Посадочной платой был мед. Увидев наш бочонок, чучмек дал трехлитровую банку, чтоб ее наполнить. Более крупной емкости у него не было, и он пригласил меня в свое купе платить натурой. Не получив ее, он все же посадил нас, то есть не высадил — поезд уже шел, но был с нами груб. Ехать нам было предложено на третьих багажных полках. Состав тащился по пустыне, по Турксибу — южной азиатской дороге, цельнометаллический вагон превращался в душегубку. Сидеть внизу не давали. Все купе занимала семья толстых, лоснящихся узбеков. Нам казалось, что они непрерывно едят и непрерывно наращивают жир, который вытапливается, стекает. Может быть, так казалось от голода — у нас не было ни рубля, ни продуктов. Одна только плитка зеленого чая и пустая трехлитровая банка. Это было и спасенье, но есть все-таки за семь суток хотелось, а эти ели и ели и по ночам пускали тяжелый дух только ради своего национализма. Окружающее злобно к нам. Но нам этого не хотелось. Мы это презирали. С банкой зеленого чая мы стояли днем в тамбуре у окна. Однажды поезд остановился среди голой пустыни. Невдалеке паслась, если можно так сказать, верблюдица с верблюжонком. Умильная картина подтолкнула нас открыть дверь, лестницу, и побежать к этим двоим. Палевым на фоне палевой пустыни и палевой жары. Когда до них оставалось чуть, поезд тронулся без гудка. Мы кинулись назад, но у меня сваливались драные босоножки, я сбросила их и побежала босиком по верблюжьим колючкам, почти не замечая их. Наш проводник в дверях смеялся, он захлопнул лестницу и показывал второму на нас. Но мы вскочили в последний или предпоследний вагон, кое-как уцепившись. Не отстали, доехали.

Через день-два мы сели в поезд курсом на север. Теперь он мечтал мне показать свои места, свой остров, о котором я знала из писем. Мы хотели погрузить раскаленные лица в прохладу вод. На этот раз мы путешествовали втроем, он, да я, да мой сын одиннадцатилетний — Егор.

Вот и вокзал Медвежьегорский, вот она берлога, место — укрывище ото всего мира. Я не давала таскать тяжелые вещи, да из дурацкого фанфаронства — ему одному и даже села на них, знала, что от тяжестей наступает приступ удушья. И я боялась. Но случилась размолвка, и что дальше, то больше, до самого последнего момента, когда через сутки мы погрузились на катамаран и оттолкнулись веслом от валуна, по пояс высунувшегося из воды.

Деревня Толвуя, в которой оставался на хранение его самодельный катамаран — гордость его: из двух самолетных топливных баков, — смотрела хмуро на стальные воды Онеги, будто и не хотела смотреть, нагородив перед окнами сараев и банек. Его знакомая хозяйка вышла, махнула рукой на баню, дескать, там устраивайтесь, в дом не позвала. В баньке наш капитан выпил бутылку водки (от воспоминаний или мне напоказ?), лежал в беспамятстве на полках, задыхался. В темноте я приставляла ему ко рту ингалятор, но он сам должен глубоко вдохнуть, он только хрипел. Мы с Егором не спали. Мрачное начало, мрачное и продолжение, но наутро отчалили.

Вот она избушка, о которой писал он год назад мне на Алтай: «Пишу тебе из такой избушки, которая — точное воплощение моего настроения, что я даже удивился, увидев ее: на крутом берегу, задней стенкой уходит под землю, а выходом возвышаясь точно теремок, с трубой, как в сказках рисуют, вся косая-косая, бревенчатая, низенькая, дверь как тронешь — так вываливается. Внутри всегда сумрак, затхлость и комарье, сколоченный из досточек столик с обрывком клеенки, на нем недоеденный кусок хлеба, рассыпана соль и перышко лука. Вдоль стен козлы, на которые положены доски, т. е. две лежанки. Махонькая печка из кирпичей с железной трубой, грязный пол с березовым веником, потолок и стены обиты случайными кусками картона, обрезками фанеры и досок. Во весь рост не выпрямишься, всего впотьмах не разглядеть (в двери стеклянное оконце). Мой остров — по имени Мягостров — находится посреди озера в самой узкой его части: до берега ~10 км, до ближайших деревень ~20 км. Завтра отвезу туда приятеля — уже второго, приехавшего на смену первому — и примусь за работу, в этой избушке. Этот приятель — мой давний собутыльник, выпивоха редкостный, потатчик моих пьяных причуд — он приятен мне чрезвычайно отсутствием меры и попранием инстинкта самосохранения — и сейчас, присев с полупустым, но звякающим рюкзаком, так и не заплатанным после пожара 2-х летней давности, решил меня переплюнуть: положил неразорвавшийся снаряд, найденный на берегу, в костер, возле которого мы на песочке спали (не уходить же от костра). Снаряд разрядился, но как-то вяло: выбило заглушку, выгорело все через дырку — вот и все дела. Я теперь это все пережидаю: 3 недели можно позволить себе провести в полудреме — а потом предстоит жестокая схватка с самим собой» — и так далее. Все мальчишество, гусарство, желанье удивить и встревожить.

Родом столичный житель, он ненавидел столичный мир, ненавидел просто мир, ненавидел толпу в метро (сам говорил), хотя и не мог без всего этого жить. Он искал союзников этой ненависти. В союзники брал приятелей-консерваторцев и дикую природу. Знаю, что один из друзей, Слава, после острова чуть не год лечился от ожога. Не снаряд взорвался, просто пьяный спал у костра и не заметил, что нога сгорела. Природа спасала, но как-то с трудом, через силу: «.солнце пухло, надувалось, как красный нарыв — и наконец прорвалось слепящим лучом — оно всходит как раз напротив моего оконца. Я ничего не смакую. У меня почти не бывает (совсем не бывает?) счастливых моментов. Но так вот брести без разбора сквозь любую реальность, не зная, счастлив ли ты или нет, не всегда зная смысл этого хода, но понимая, что всякая реальность равна (не приседать перед одним и не топтать другое, хотя и все немножко топтать, поскольку идешь? Все — то есть себя, поскольку идешь всегда сквозь себя) — пока не могу сказать яснее, что вырисовывается сквозь туман, боюсь увидеть яснее — вдруг я тогда и перестану быть? Чайки меня перебивают сварливым криком…»

Но он делает усилья — к этому миру прислониться, и примкнуть, и не отличаться от него. «…Кепка, "лукичевка", папироска "Беломор", — обличье, в котором я везде чувствую себя своим, со всеми запанибрата и ни с кем не близко. Насколько легче! Когда отрываюсь от друзей, от своего места — хочется потеряться среди таких же, смешаться с ними, все "свое" прячется далеко… в этом особый уют. С друзьями все близко и больно, утомительно, вынужденно — чувствовать свое лицо и выполнять обязанность: при встрече быть тем же, кем был в прошлый раз».

От людей своего круга очертя голову бежать к «простому народу», от этого народа в лес, к зверям: «Хочется глубже, дальше — от людей, от смеха. Нашел себе берлогу — остров, тут и просижу до конца августа. Этот и особенно два другие острова, что поблизости, — изрыты медведем: видно где наклал, где прилег — так евоной псиной и разит. По песочку кабаньи копытца, пахнет свинарником. Одни лоси не оставляют запахов, бодро сыплют свой горошек. Такими впечатлениями наградил меня вчерашний штиль. Нынче — ленивый прибой, и опять свежо. Только в полдень прогретые поляны начинают пахнуть чабрецом… В глубине острова в глубоких мхах и комарах вздрагиваю от теплого, распаренного веянья багульника…» — «…Багульник, пахнущий забвеньем. И комара виолончель…» — забытые мои стихи, остались только две строчки. — Совпаденья, совпаденья…

«Ты так со многим переплелась моим… я переплелся с тобой и всею твоей "романтикой" — диссидентством и проч. И всей судьбой. И всей душой. Так бывает, это не удивительно. Но меня поражает, как все это осуществилось во внешней жизни — во всех ее случайностях: связь с детством в Н.-Иерусалиме, в общем деле и общем круге людей, судьба — в "случайном" совпадении — Алексеевской студии, и душа — в том чувстве к тебе, которое вот уж сколько не покидает меня».

Письма, письма… Это те, которые предваряли. Остров должен был стать осуществлением. Он хотел, чтоб островная жизнь происходила отчасти в земной, отчасти в небесной гармонии, с которой он с некоторых пор соотносил все события. О поисках и находках этой гармонии он писал в своем романе, в котором главный герой Федор Степанович мучился душевными недугами автора и протягивал руку — к рукопожатию (или за помощью?) — Федору Михайловичу. Философский роман, удивительный для такого возраста.

Этот Федор Степанович просыпался утром и не хотел вставать. На протяжении всего повествования он восходил на духовный Монблан одной философии, находил там совершенство, подобное кристаллу льда, но срывался, низвергался. Карабкался на другую высоту, на третью и т. д. — все с тем же результатом. В промежутках между взлетами и паденьями почти нетелесно следовало описание какой-то жизни странной, хотя и с некоторыми земными приметами.

Автор действительно талантлив, но мучается, самоутверждается. Я была не прочь признать гениальность, и все вокруг складывалось к тому. Он продолжал работать над текстом, витая в эмпиреях и лишь изредка касаясь реальных картин, как то «комариного органа», где герой романа набирает в ящичке или коробочке комаров на все 7 тональностей (или на 12?). Сам себя утверждая дирижером оркестра. Красивый вымысел! Разве я возражу, выдам автора фантазии?

Чайки вели себя, как и было описано в предваряющем письме — «чайки меня перебивают сварливым криком — кликуши, истерички и вообще говнюшки — сколько тут с ними конфликтов: то рыбу сопрут, то обгадят, то такой поднимут базар — хоть святых выноси! Намедни весь мой передвижной огород перерыли — лук в ящике, для зелени. Я в нее и камнями, так себе дороже: зовет еще десяток, и все галдят, кружат, пикируют прямо в лицо — и в метре взмывают опять. Хуже соседок в коммуналке!»

Сын мой строил кораблик на песчаной косе. Я в лесах собирала бруснику. Я люблю собирать бруснику и катать ее потом по наклонной доске: веточки-листочки остаются, а бруснички вскачь несутся в мешок. Мешка у меня не было, я их в наволочку.

Мы плавали по островам на веслах и под парусом — чему бы не радоваться?

Купались мы и бегали по желтым пескам, и счастливо было глядеть, как загорел, подтянулся, постройнел наш большой — чуть не Аполлон! Куда делись трупного цвета пятна, вздутые вены? А силушка взялась!? Катамаран свой — тонну — рывком на берег!

Но временами кто-то высовывал рога и рыла. Не те ли — из прежних писем? «…Так и висит на мне: обещал Пал Андреич застрелить меня — а застрелил сына. Это всегда так: из-за моего "особого назначения" страдает кто-то другой. (Павел Андреевич — помнишь в моем романе Павел Иванович.) — я люблю тебя, — вот единственное, что я могу ответить на все трагедии. Все-таки, надеюсь, не из-за меня они».

Уходили мы — Онегу штормило. Катамаран одним баком ушел под воду — был пробит о камни. Палуба накренились, еле-еле держала двоих и привязанные кое-как вещи. Была надувная лодка — рыболовный пузырь, в нее посадили Егора, Егор прицепил на веревочке свой кораблик из доски. Большой гвоздь торчал вперед в качестве бушприта, я не заметила вовремя. Я пристраивала свою бруснику, била волна и не давала передышки. Вся бухта была обведена белыми фестонами — пенился прибой. В неловкий момент наволочка лопнула. В какие-то минуты белый окоем превратился в розовое кружево. И до дальней косы. Встречный ветер не давал выйти из бухты, запирал, измывался. Час за часом попытки были бесплодны, но тогда кораблевожатый впрягся и потащил нас, весь караван, бечевой вдоль всех излучин, а волна била его. Но и то, что, казалось, будет без конца, кончилось, мы выбрались за мыс, от которого 10 км до ближайшего берега и 20 км до Толвуи — в новую бесконечность.

Онежское озеро, как и Ладожское, по штормовой опасности в навигации приравнивается к морю и соответственно к этому отношение. У нас был лист добытой какими-то путями лоции (секретное же!) — на Онегу. Мы шли ходко, не спуская паруса, хотя его было бы в самый раз спустить, но надо было торопиться: палуба кренилась все больше. А капитан не умолкая рассказывал, говорил с вдохновением про случаи… Зачем он не жалел нас с мальчиком? Зачем усмехался?

Мы добрались до берега. Могли и не добраться вслед за теми из его рассказов, которые умирали от холода и болтались трупами в спасательных кругах, носились по водам до случайной встречи с еще живыми. Но мы достигли берега, хотя еще берег не забрезжил, когда гвоздь-кораблекрушитель младшего кораблика ткнулся в надувное среднее судно, оно засвистело, и Егор на ходу перебрался на катамаран. На одном баке очень вовремя дотянулись до берега. Он выскочил, корабленачальник наш, и побежал. Он понесся на деревенскую почту, пока не закрылась, получить письмо «до востребования» — от кого? От Анны Израилевны, в котором она давала восторженный отзыв, прочитав рукопись его романа, и сравнивала его с Бердяевым, называя того по-свойски — Николай, а этого просто Дима. Насквозь мокрый, синий от холода, не обращая внимания на нас, дрожащих, он вдыхал, глотал, упивался первыми звуками медных труб, которые сулили впереди — вдалеке (или уже близко?) славу, славу, славу.

## XVII. НАД ИСТОЧНИКОМ СЛУШАЙ-СЛУШАЙ, АДАМ

> Над источником

> Слушай-слушай, Адам,

> Что проточные

> Жилы рек — берегам:

> — Ты и путь и цель,

> Ты и след и дом.

> Никаких земель

> Не открыть вдвоем

> В горний лагерь лбов

> Ты и мост и взрыв.

> (Самовластен Бог

> И меж всех ревнив.)

> М. Цветаева

Никаких земель не открыть вдвоем?


Зима. Мы неплохо работали и много кочевали. Контингент кочевал за нами. Мы искали место, где бы из трех великих идей: Алексеевской музыкальной пластики, Орфовской системы детского музицирования и игрового театра — родилось нечто трижды прекрасное. Мы были сильны каждый в своем, а что впереди — растворялось в лучезарности. Его роман тоже мог быть чем-то очень значительным для человечества. Данный на прочтение чете философов: Григорию Померанцу и Зинаиде Александровне Миркиной, он получил оценку «гениальный урод», что исключительно импонировало автору.

Явилась ко мне на занятие Люба — детская моя подружка. Потерялись мы в детстве и нашлись через 25 лет. После занятий пошли к нам чай пить. Любка — внучка советского консула в Иране (позднейшего Грибоедова). Дочка ответственного партийного работника в Баку. В 3 года она осталась сиротой и ЧСВН (член семьи врага народа) в кружевном платьице и в белых башмачках с пуговками. А дальше судьба ее гомерическая, гиперболическая, и ныне она Голицынская нищенка. Жилище построила себе сама из того, что нашлось на свалке. Две древние крови — еврейская и персидская (азербайджанская) — слились в игристое вино: Любка невероятно талантлива и вот хохочет, заливается, сверкает белыми зубами, и бесенята в глазах прыгают.

«Любушка-голубушка, погадай нам». Раскинула карты на Машу — все, как девушке надо. И сбылось потом (кроме блондина). Егору еще рано гадать.

Мне: «Вот он муж, вот они дети, вот интерес здесь же. Загадай желание». Я загадала. Посмотрела она карты, посмотрела на меня. — «Нескоро» — и отвернулась. Нагадала мне большие деньги, и на новый год было мне наследство от швейцарской двоюродной бабушки Оли. Небольшое. Это как посмотреть — огромное! На Большого раскинула, не знала, кто он в доме, думала просто концертмейстер, зашел на чашку чая. Сказала: «Что это такое? Такого расклада я еще не видала. Один он, и весь интерес его только к себе. Сейчас, еще раз: опять то же самое. Какие-то женщины разного возраста, вокруг много людей, но он один. И еще раз — опять то же, проходит через какую-то семью, выходит — и опять один. Семь раз она повторила, семь раз все то же. Она поражалась больше нас. Он сам сидел в углу на кухне под петухами, улыбался доброй улыбкой. Я отмахнулась — карты врут!

Ну а про деньги не соврали, сказали удивительную правду. Это умерла бабушка Ольга Марьяновна. Последние годы она провела в дорогом пансионате для престарелых на берегу Женевского озера. Была она неподвижна в кресле, но обо всем, обо всех перед смертью позаботилась. Деньги, оставшиеся после нее, были завещаны четырем племянникам поровну, и все по-европейски аккуратно оформлено. Но никто ей не сообщил, что Данюшка — любимец ее — уже скончался и Елены Марьяновны дети — Миша и Наташонка за это время отошли в мир иной. Осталась одна Марьяна, дочка Маргариты Марьяновны. Вот государство наше и поделило, как та лиса сыр, три четверти себе, а одну четверть — в своем пересчете — Марьяне. Эта Марьяна подруживала со мной, когда бывала из Ленинграда в Москву, эпизодически. И вот она от доброго сердца отделила мне каких-то сертификатов три тысячи. Это такие талончики вместо денег выдавало наше государство, и по ним можно было пойти в магазин «Березка», в которую мечтали все советские граждане заглянуть хоть одним глазком на ихние, на западные тряпки. Да граждан этих не пускали, в дверях уже проверяли — есть у тебя эти гребаные сертификаты?.. А вот у меня теперь есть! Правда, один неприятный инцидент: баба Галя, узнавши о таком деле, пожалела, что не сообщила Ольге Марьяновне о смерти Дани и чтоб она завещала по-другому. А про Марьяну запала ей мысль, что та, наверно, оставила себе большую часть, хотя какую — неизвестно. Вот, подать в суд и поделить как следует. Но поскольку Дани не было, это желанье просто так сотрясло воздух. Да, не надо бы бабе Гале 20 лет назад обидеть ужасно Марьяну, когда она возвращалась из родительской ссылки, из Казахстана, через Москву в Ленинград и на денек остановилась у нас. Тут ее наша мама и обвинила в каком-то воровстве. И чего она теперь ждала от Марьяны?

В ту зиму друг наш и супруг видом замаслился-залоснился, «покушеньки», говорили те, кто знал его раньше, приоделся. Был приглашен в салон светской львицы (или гиены) на встречу с Александром Менем. Время настало такое: привилегированной публике захотелось свеженького: яичка из-под курочки, проповеди от отца Александра. Он стал тогда уже известным, но — служитель культа — держаться с ним позволяли себе хамовато — советская интеллигенция! Я не религиозна была тогда, христианство только лишь из культуры-литературы. В общем, как все, как все, но было стыдно, хоть беги. Вопросы задавали стыдные и реплики, вроде: явите чудо, отец преподобный, может быть, мы и уверуем. Отец Александр был терпелив, но после беседы не задержался. Закрылась за ним дверь, подали кофе с пирожными из «Праги», хозяйка сказала: «Каков попик!».

В этот свет-полусвет, в котором было известно все про всех, я — как камешек, в пруд брошенный, — пошли круги. Знакомились с сдержанными поклонами, но шустрые глаза и шелест мнений говорили об интересе. Ждали приговора хозяйки. И вот Нина Александровна, как А. П. Шерер первой главы «Войны и мира» — классика, — направляя ход суждений, сказала: «он будет изменять ей с ее дочерью». А мой друг, уже законный супруг, донес это с улыбкой к моему сведению. С насмешливой улыбкой, с насмешкой над высказыванием, над Ниной Александровной…

Помнилось: «…тыще унижений бросающая вызов женщина — я поле твоего сраженья».

Я была принята в семье отца. Смотрины. Говорилось, что мачеха умеет лучшие в Москве пироги, а со сводной сестрой у него нежная дружба, в детстве они «мурмуркались». Вот предстал передо мной Анатолий — отец в окладе посеребренных кудрей и бороды, поменьше размерами, чем сын. Сын рядом с ним богатырь — но черты у отца выведены точнее. Красив. И с достоинством и с важностью подает себя. Кира — мачеха — гораздо живее его, много мимики и интонаций. Краски лица стерлись, но былая красота вычисляется. Оля вышла к столу с опозданием, лицо холодное и даже надменное, шея обернута красным шарфиком. Сказала, что у нее плохое горло. За роскошным столом незначащий разговор. Манерно, но все смотрится так, что вот он, крепкий ствол древа, а ветки и корни его уходят в русскую жизнь высоко и глубоко. О них не говорится здесь — одни в темноте, другие в тумане. (Мне известно многое из нескромных рассказов моего избранника, честь семьи он не щадил.) Но здесь присутствующие, хозяева, об этом не догадываются, случайные реплики витают в беспорядке, а, расставленные по местам, являют полотно, картину этой самой русской семьи, ее русской жизни. Здесь все пристойно, гладь зеркальна, но… В роду известно несколько самоубийц. Отец бабушки Раисы Даниловны и брат (или дядя?) кончили так. Сама же она женщина вполне уравновешенная, страдалица и труженица, вырастившая детей и внуков, средоточие семьи. На ней держалась гроздь безумных и талантливых, проклятых наследниками своими. Там, в темной глубине времени, проклятье ведется, может быть, от самой дальней прабабки, которая, убегая от крепостной неволи с дитем на руках, добралась до реки, стянутой тонким льдом. Чтобы лед под ней не подломился, она бросила ребенка на берегу, а сама сбежала. Своими руками положила дитя на снег и ушла…

Из мужчин в семье вспоминают прапрадеда. Он был рекрутом, служил 25 лет — крестьянский сын. Отличился как будто под Плевной в проектировании и строительстве инженерных сооружений, был награжден то ли генералом, то ли личным дворянством, а может быть, и то и другое. Толком неизвестно, но — семейная гордость. А еще, когда стояли лагерем в Польше, случился роман с польской панной, дворянкой. Женились. Родня прокляла ее и лишила наследства. Молодые переселились в Россию, когда кончился срок его службы, родили много детей.

Дед Леонтьев во время нынешних событий был жив, но его не предъявляли, он был парализован и с потерей речи. Да, но он, потеряв речь, не забыл мат. Им и обходился в повседневности. Род свой он вел от Ломоносова и до инсульта был исследователем эпоса поморов и эвенков и, кроме того, алкоголиком. Была издана маленькая книжечка, оказавшаяся у меня на полке, «Карело-финские эпические песни». За книжку получен гонорар, который дед не смог пропить: оказался уже лежачим и поделил его потомкам, но несправедливо, как они считают. Первые деньги в семье за все времена! А до того он пропивал все, включая школьные учебники детей.

Посидели мы чинно-благородно: и стол, и беседа, и манеры были в тон и в самых лучших традициях. Пирог с солеными опятами!.. Ну, а фантомы, что кружились над столом, хоть и задевали нас перепончатыми крыльями, но органа не имели — подать голос. И мы ни словца. В передней было принято встречное приглашение к нам, на Пасху. Кира воодушевилась намерением устроить «пирок» с моими детьми.

После Масленицы, которую мы не пропустили отметить у себя дома (пирок с детьми так и не произошел), было высказано желание поститься. Друг-супруг утверждался в православной традиции — «Вот и ладно, — говорю, — вместе веселее». Егор мой, ему 12, сказал, что он тоже будет. Но через 3 дня мы с Егором постничаем уже вдвоем. А наш третий подвел. И подвел теоретическую базу под свою любовь к ветчине. Егор же все семь недель выдержал строго. И молча. Он вообще человек замкнутый. Злился, если определял привкус сливочного масла. Я, жалея, подмазывала исподтишка. В то время как раз жизнь наша стала сытой и довольной. Я начала хорошо зарабатывать. Дед, я забыла и думать о науке, сменяла тощую судьбу эМэНэСа — младшего научного сотрудника — на циркачку. Но ты циркачей уважал, сам говорил. Это верно, я устаю, и выкладываюсь, и содержу и кормлю семью — сама. И еще езжу с детьми в Карпаты, на Кавказ кататься на лыжах. Дед, я купила себе шубу в комиссионном — неизвестного меха-зверя — и больше не донашиваю Машино пальтишко, из которого она выросла! Ты купил себе кожаное пальто в Китае и носил его 20 лет до конца, ну и я буду 20 лет. Не суди строго, ты из военного коммунизма вышел, тебе подарить рубашку на Новый год — «Ну зачем! У меня десять рубашек!» — И правда, десять за последние 20 лет.

Деда, я больше не хожу по улицам в тапочках с протертой подошвой, босой ногой по асфальту. Вот если бы не гимнастика, не черное трико, в котором я — королева, но вот только тогда и не смущалась. Ты сам говорил, что мама одевала меня в детстве в «нечто мешкообразное». Было же стыдно: отправили на лето в Ригу к знакомым латышам — платьишко в серый горошек ситцевое одно, а носков никаких. Я отрезала от старой футболки рукава и надевала их на ноги, а отрезанный край заправляла в тапки, будто это белые носки. Наш знакомый был там — твой сослуживец — ему нравилось ходить со мной по музеям — он подглядел мои манипуляции с рукавами и купил мне пару носков. И так ведь всю ту жизнь! Вот я уже студентка, ну не в чем на экзамен идти, а тут ненадолго из Апатит приехали Алеша с Наташей. Когда они отлучились из дома, я схватила из шкафа Наташино платье из какого-то жатого искусственного шелка и понеслась. На обратном пути попала под дождь. С этим жатым что-то случилось, он сжался. Дверь открыла Наташа. Эта история горит стыдом у меня внутри, хотя Наташа не делала из этого истории.

И вот, наконец, мы стали, что называется, обеспеченными. Ну, ели. только икру не ели. Но позволяли себе, например, ездили на лыжный курорт. Это значило не то, что сейчас, не Шамони — в бедняцкой избушке семья гуцулов теснилась, предоставляя нам закут с дощатыми нарами. Но вокруг, вокруг красотища! Я была там с детьми раньше и возмечтала ему показать. Но, боже ж ты мой, какой же он нескладный! Как на пустяковой горке у него разъезжаются ноги, он поминутно падает, набивает синяки, злится, ненавидит лыжи! Тогда он сказал: «Мы разные с тобой». — «Разные, что из этого?» — «Мы совсем разные…» Он твердил это, когда мы ехали с ним на подъемнике и панорама Карпат открывалась ему впервые, а я ждала, замирая, что он скажет. Я готовила ему подарок ровно год. На подъемнике мы висели на шаткой дощечке по обе стороны железной стойки, и надо было не зевать, чтоб не вывалиться, когда было до земли 10–15 м, хотя под нами — лебяжьи пуховики. Снежные полтинники на ветвях елок и на сугробах неистово блистали, глубина синего и немыслимый белый были, ручаюсь, не виданы им ни разу в жизни. Но он не заметил, он нудил, что мы разные. Кончилось тем, чем и должно было: я сорвалась, его протащило за ногу, правда там, где было невысоко.

Ну ладно, хоть мальчишка накатался от души: Егор был с нами, мелькал, проносился, как стрела из лука. А он, он был нелеп в горах — но никто ж его не попрекнул! А он хотел покорять!

Покорил Анну Израилевну. Анну Израилевну разбил паралич. Мы вдвоем шли к ней после утренних уроков. И всю зиму было так. Они разговаривали о Бердяеве и о нем самом. Он стриг ей ногти на руках и на ногах, я готовила на коммунальной кухне, кормила ее, убирала. Но часто я бывала у нее одна, расплачивалась за родителей. И была в долгу, в долгу. Она же не пропускала клеймить мою мать и только лишь вздыхать об отце.

Устаю, но, Дед, прибывает сила от радости и счастья: ведь он перестал пьянствовать, бросил курево, забыты неотложки. Мать его говорила, что раньше то и дело вызывали — приступы удушья. И это еще не все: бывали припадки яростного безумия, когда он рубил топором очередное жилье (квартиру рубил, только пианино и очки оставлял неприкосновенно!). Это до меня. Сейчас уже 3 года ничего такого не бывало.

## XVIII. ВСЕЛЕННАЯ ШУМИТ И ПРОСИТ КРАСОТЫ

> Вселенная шумит и просит красоты,

> Кричат моря, обрызганные пеной,

> Но на холмах земли, на кладбищах вселенной

> Лишь избранные светятся цветы.

> Я разве только я? Я — только краткий миг

> Чужих существований. Боже правый,

> Зачем Ты создал мир и милый и кровавый,

> И дал мне ум, чтоб я его постиг!

> Н. Заболоцкий

Сыплет черемуха снегом, Зелень в цвету и росе…

С. Есенин


Весной приятель — православный христианин — отказал, то есть наоборот, подарил, ему дом в деревне. Приятелю натянула нос любимая девушка. Уже в состоянии без пяти минут свадьбы он купил избу в деревне рядом с без пяти минут тещей. Он и невеста были студентами Тверского мединститута: он из Москвы, она из глубинки, однако красавица. И вот она предпочла «фиюрга», как говорила мне позже несостоявшаяся теща, вернее состоявшаяся по другому варианту. Отверженный жених с досады этот домик отдал приятелю. Не продал, не передал, а так, на словах: не нужен мне этот дом, забирай…

И вот мы едем, и будущие пасторали туманят нам взор. Мы везем туда пудовые рюкзаки и чемодан — как славянский шкаф. Мы поднимаем его только вдвоем, просунув здоровую палку в старинной добротности ручку. В чемодане рукописи, с которыми он будет работать.

Он дописал роман, но, увлеченный, плененный штайнеровской философией, конспектирует все его переведенные на русский работы, все пухлые самиздатские перепечатки лекций и книг. Он везет с собой машинку, он печатает на ней с беглостью пальцев виртуоза, я диктую, он подгоняет меня. Как мы тащили наш багаж! Пересадка в Бологом — до вокзала надо идти через железнодорожный мост — это Эльбрус! Мы пошли по путям, таская челноком рюкзаки и мешки, чемодан вдвоем за палку. На последнем отрезке поднимали вещи на платформу и подняли глаза — стоит большой милиционер и, видно, давно стоит, наблюдая наши потуги. Он сказал, что мы нарушаем и с нас за это штраф. Мы спорили и возражали и на жалость жали снизу вверх, а он сверху вниз не давал нам влезть на платформу. Рубль он хотел с нас. Отстаивали свое, но отдали. Не были так уж бедны. Скорее нравилось куражиться. В 12 сошли с местного поезда и к пяти только дотянулись до избушки. Она стояла одна — одинокая, как хуторок. Была деревня, но другие дома порушены и сровнялись с землей. Мы поглядели на дорогой подарок: стекла выбиты, электричества нет и в помине, обои — семь слоев свешиваются, и под каждым слоем сушеные клопы. По первому разу мы вернулись в деревню Беново, что на полдороге от станции. Нас пустила переночевать бабка Пашка 84-х лет. Остальная деревня — 5 домов — очень живо любопытствовали, но к себе не приглашали.

Баба Паша маленькая, тщедушная, а на шее зоб большой. Но такое у нее все чистенькое и платочек на голове белый, комнатка умытая: пол деревянный некрашеный устелен домоткаными дорожками, иконка в углу, под ней «телявизар» первого выпуска. Паша живет одна, а кровати у нее две. На узенькой сама, а широкая для всех — для людей, для детей, внуков-правнуков (приезжают). Нам сказали в деревне: вы к Пашке идите, она и цыган пущает, эва, изобка. Я думала, что это бабу так называют, раз у нее зоб. Но оказалось, что ерунда: изобка — избушка, одно и то же.

А наутро мы уже в своем имении хозяева. И с хотеньем, и со рвеньем трудимся, вьем гнездо. Был момент, я вижу его, будто только этот момент и был из всей вереницы деревенских картин. Он вышел на крыльцо с молотком в одной руке и гвоздем в другой, задрал бороду-лопатой вверх, к синему небу с белыми кучерявыми облаками, а оно в ответ сбросило избытки синевы своей на его синюю клетчатую рубаху, и сказал: «Смотри-ка, нас здесь не слишком много?» — «И не слишком мало», — отозвалась, вырубая крапиву на подступах. — «В самый раз». И вилась белая бабочка, задела пару раз крылом лицо. Это прикосновение напомнила я ему, когда в темноте касались мои ли ресницы щеки его, его ли моей. Эти бабочки-ресницы «из тени в свет перелетая» упорхнули и присели тихо в его роман.

Уехал в Москву, сказал на 3 дня. Выскоблила я за это время избу, все потолки щелоком, ножом, щетками, тряпками — стены, полы от веку не мытые. Тогда еще нашла штык четырехгранный, времен Первой мировой, в застрехе на балке потолочной. Заначил его хозяин на большевиков? На третий день пошла встречать на станцию. Через деревню шла, конечно интересовались: «Куды это, ай к поезду? Сваво стречать?»; «Ну как, стренула? Не приехадчи?»; «Куды, опять стречать? Не стренетесь никак!»; «Вовсе не приехадчи?» «Снова бежишь? Не стренешь, не стренешь, другую найшодчи, луче»; «Луче Ленки нет у няво!»

…Наум кинул две лесины против своего дома через Бездетку (надо же такое имя речке дать!) — воды все вздулись. По этим лесинам ежедневно пробегая к станции, заметила цветок на том берегу, на бугорке в тени. Пахнул так красиво, что туманилось в голове. Листья его мягкие, жизнь в них текла нежно, чутко. Цветы крестоцветные. Я все цветы в Средней полосе знаю, но такого не видела. Мы с ним каждый день приближали лицо к лицу, друг к другу. Когда цветок опал, приехал Киш. Киш и Киша — это он так называл себя и меня. Никогда бы не призналась никому. Будто альков приоткрываю. Но если называть его именем всеобщим — фальшь. Решаюсь только потому, что людям все равно.

Он приехал с Сашей, застенчиво улыбались. В тот раз, как и в предыдущий, были неподъемные рюкзаки и чемоданы. Мы дотащили их со многими присестами до переезда 1,5 км. И я пошла за лошадью и за телегой. Была в деревне одна кобыла рабочая, белая (седая?) и пять меринов гнедых бездельников. И одна Тонька труженица, тоже седая. Прошу председательшу Шурку (я ее по имени-отчеству) дать лошадь, а она пьяная или похмельная, темная, но дозволила взять. Тонька тоже пьяная, но потащилась помогать с охотой. Ласка в конюшне забилась в самый угол, в навоз, и хлестала хвостом и топтала копытами слепней.

Тем временем Киш и Саша вытащили из брошенной железнодорожной сторожки пружинный матрац и деревянный вокзальный диван с клеймом МПС — Министерство путей сообщения. Телегу нагрузили, Тонька стала запрягать, но забыла, что за чем. Ласка шарахается от слепней, Тонька материт ее, как мужик, тут подъехал Наум на «липете», пьяный, и говорит, что будет нам помогать, Тонька его прогнала. Тронули мы по старой гати: ямы, болото, все раскачивается, разваливается, но дотянули до опушки. Снова подкатил Наум, влез на верх возка, тряхнул вожжами, рванула Ласка, и все посыпалось, повалилось: лошадь отдельно, дуга отдельно и телега. Отдельно и Наум. Все собрали, завязали, тряхнул он вожжами и опять развалил. Так небыстро мы подвигались. Почему-то Тонька оказалась верхом на его «липете» и, болтая тонкими бледными ногами в широких голенищах, поехала стоя на педалях (седло, что ли, слетело?). Или хромала она на одну кирзу, но как-то странно, и падала часто и уезжала недалеко. Каждые несколько метров они с Наумом запрягали снова, а мы втроем овевали Ласку березовыми ветками от слепней. Так и добрались. Поставили Тоньке, а Наум не получил, потерялся где-то по пути. И зажили, на том диване сидючи. Теперь были с мебелью.

Ходили в лес втроем, с Сашей. И вот тогда исключительная мягкость и скромность, евангельский абрис и повадка его проявилась — в чем, даже не могу сказать. В том ли, что безусловно только он будет нести рюкзак, в том, что ничего не съест, ведь мало с собой взяли, не думали, что проблуждаем по лесу целый день, в том, чтобы не рассказывать про себя: «А я, а я.». Или не напомнить, что ему сегодня уезжать и можем со своими блуднями опоздать к поезду, или в том, чтобы не становиться ни на чью сторону в споре. В наших лесных походах спорили. Киш всегда вел и заводил, как Сусанин. После перепалки я находила дорогу к старой скамейке в километре от дома (одна последняя, кажется, на всю Россию. На следующий год она уже обвалилась, ножки подгнили). Так вот, когда мы выходили на нее и присаживались отдохнуть, Киш мрачнел и замолкал. С Сашей мы много переделали хозяйственных дел, ездили в Андреаполь за огородным инвентарем, и понятно стало, что за птица этот Саша. А тогда, на «Сказке» Норштейна? Неужели присутствие Киша провоцирует людей на непотребство?

Пожил в это лето с нами мой сын. Он говорил: «Это облако над крыльцом стоит здесь целый год». Такая была деревенская неторопливость и тишина, если не считать, что Киш печатал на машинке, как строчил из пулемета. Ну и, само собой, ходили за грибами до упаду.

Приезжала пожить по-дачному моя мама. Она не обратила внимания, что я старого мужа поменяла на молодого. Не нашлась, что сказать. Но была она непритязательна в теперешнем вдовьем положеньи. Ничего не возникало между нами, ни хорошего, ни плохого; она гуляла, хаживала по грибы, по цветы. Только однажды случился такой курьез: в дальние походы она с нами не ходила. И вот в наше отсутствие заявился нежданный гость — Наум, это из Полонят. Звала его деревня Олег Попов (всенародно знаменитый клоун). Он был мало сказать — пьян, в чертиках. Начал плести бабе Гале ахинею, из которой она поняла, что началась война и потому «все обчая молизация». — «И где все? Нету? Сама вставай в ружье». Она испугалась ему возразить, встала. «Стройся! — все больше разгорячался он. — За мной ша-а-агом арш!» Они маршировали вокруг дома, Наум придирался. К нашему позднему возвращению его уже не было, а баба Галя все еще в больших чувствах смеялась до слез, но перенервничала. Уехала до конца лета.

Потом прибыла к нам авантажная антропософская дама — Людмила. Мы под ее руководством соорудили себе хитоны и делали эвритмию вокруг русской печки. Руководство свое она предложила нам как в теоретических взглядах, так и в практических делах. Седины ее как-то сочетались с исключительной раскованностью. Она высказала желание мытья в бане втроем. Конечно, деревенская баня темная, но ведь тесная! Киш радостно согласился. А мне что оставалось — участвовать, или не участвовать, чтоб они мылись вдвоем? Потом Людмила преподала и явила нам опыт прозрения (ясновидения), выведя на чистую воду бабку Пашку, агента КГБ, проявляющую служебный интерес к адептам антропософии. Чертовщина завелась и была с энтузиазмом встречена Кишем. Вползла, как аспид, змеюка, и стал Киш со мной нехорош. И стал собой нехорош, вены вздутые на ногах, струпья выползли из тайных мест, разошлись по всему телу. Я мазала ему облепиховым маслом, мумием, он сам мазался какими-то тайными мазями из своей аптечки — целый ящик стола она занимала; все ладони у него растрескались. Говорил: «Никто не знает, от чего это. Сколько показывали врачам, все говорят разное, Всякие анализы делали. В кожно-венерическом диспансере предъявлял свою коросту, пожилая докторша сказала: «Вы, ребята, мыться не любите, мыться надо чаще!» А сосуды — это в мать, у нее все ноги такие». Под конец вцепился клещ в мошонку… Материальное выражение усугубившихся событий.

В Москве как будто полегчало и с настроеньем, и с псориазом. Попутным ветерком к нам прибило еще одну устроительницу наших душ. Высокая, сухопарая и седовласая, легкая под парусами своей воодушевленности. Воодушевлена она панэвритмией, которая совсем не эвритмия. Автор и апостол панэвритмии — болгарин Петр Донов, младший современник доктора Штайнера. Легенда утверждает, что Штайнер и Донов встречались приватно. Есть портрет Донова — натуральный Дед Мороз. Доновцев до войны было много — целый квартал в Софии. Они выезжали на пленэр и где-нибудь на высоком открытом месте, среди цветущего луга делали однообразные движенья, ходя кругом под музыку, которую сам же Донов сочинил и играл на скрипке. С изменением мелодии движения меняли. Водя хороводы, доновцы обращались к высшим силам — силы отзывались, расходились облака. Немцы во время войны оккупировали Софию, но не трогали доновцев. А приближение Советской армии предвещало мрачные дела. Петр Донов ушел, чтобы не отягощать карму России. Никто не знает, по горизонтали или по вертикали он ушел.

В России, вероятно, и посейчас есть доновцы; это очень мирные, тихие люди (ну, только скрипичная или флейтовая музыка). Однако в то время была за ними слежка, была и управа. На полянку подгоняли автобусы и сгребали танцующих. Куда везли?

Мы отправились в Узское. Киш давно хотел в последнюю обитель Владимира Соловьева. И наша милая водительница с магнитофоном пригласила нас в сохранившийся поблизости природный объект. Мы последовали за ней, как дети. Вышли против забора и устремились в дыру.

Солнце ясное, листья яркие, воздух между холодом и теплом стекловеет, а Николавна, улыбчивая, седенькая, несется на легких ножках — вперед по глине, по траве, по кустам. Вошли в дубовый лес, но место неподходящее: народ ходит с собачками, с колясками, с самими собой. Наконец Николавна, как пес, носом встречающий набегающие явления, нашла подобие полянки, но тут брызнул дождь. Мы не смутились, поставили посреди ящик с музыкой, разулись и пошли, чувствуя ногой скрытые под листьями желуди. И вот по кругу, по кругу, напевая простые, но со скрытым смыслом слова, стала нас завинчивать Николавна. Руками делала привычные движенья и не допускала в них ни эмоций, ни красивостей. Я, устав от однообразия, кошусь глазом на Киша. Он же сосредоточенно все повторяет, с грацией Николавны же. Оба так целомудренно-нелепы. Целый час напролет. А золото плавится под ногами и еще над головой, и небо засияло — дождик кончился. Киш стал объяснять сложно-невнятно, что ритмы живого организма через движение и музыку подстраиваются под космические ритмы. Это эфирное движение. Он все готов объяснить с ученым видом. Что музыка астральная имеет окраску эмоциональную и логическое развитие, а эти движенья не имеют ни начала, ни конца, только равномерно ритмичны. Николавна улыбнулась светло и поспешила на автобус. Она так неколебима в своем, что все эти соображенья были ей лишние. Оратор обиделся, замолчал. Мы пошли шуршать листьями, как 3 года назад ворошили осеннее золото в Головинском саду.

Вышли к большой усадьбе. Она приняла нас и погрузила на дно водоема времен, тихо сияя прошлой архитектурой, прошлой благополучной жизнью и прошлыми идеалами. Мы предстали витающей душе Вл. Соловьева. То здесь, то там, врозь, иногда только видя друг друга, мы прошли по белой лестнице, местами принакрытой ковром плюшевого изумрудного мха, по лабиринтам запущенных цветников, каскадам красного девичьего винограда. Молчанье блюли черно-голубые ели. Я играла с белкой, которая попрошайничала и трогала меня за руку. Солнечные зайчики играли с нами.


Сад: ни глазка!

Сад: ни смешка!

Сад: ни свистка!

…И ни души на старость лет.

Тот сад? А может быть тот свет?

М. Цветаева


Раздался свисток милиционера, он подозвал меня и спросил — по какому праву? Сказала, что у меня здесь отец, имея в виду Деда. Он здесь очухивался от инфаркта 10 лет назад. И Вл. Соловьева тоже имея в виду. Милиция почтительно отступила. Какую тишину хранил страж от толпы собачников, магнитофонщиков, родителей, назойливо воспитывающих детей! Какую благодать! Мы сошлись и, проходя мимо будки, нежно попрощались с постовым. Четыре желудя я посадила в цветочный горшок. Отвезу дубы в деревню.

Киш сказал, что в этот сезон он не будет тратить силы и время на мою работу. Детские группы пусть будут, а для взрослых он найдет замену. Стал играть его приятель Антон Киреев. Играл технично. После занятий традиционно у нас чаевничали. Пришла Любка, пришел Антон. Любушка, погадай нам! Она раскинула на Антона, сказала: «Антон бросит свою жену и ребенка, и еще будет одно, о чем не говорят». Было это в ноябре, в начале, а в конце Антон бросил жену и ребенка. Умер он под Новый год от загадочной причины.

Был приглашен другой приятель. Но он играл из рук вон, с листа не читал вообще. Он хотел заработать, взялся играть в двух местах, но и оттуда попросили больше не присылать. Его жена предложила нам с Машей шить, сказала, что у нее от заказчиц нет отбоя. Мы обрадовались, и обе заказали. Но нашила она такого, что надеть было невозможно. Это та парочка, что под руки тащила меня в ЗАГС. Конфуз не сконфузил супругов, они пригласили нас к себе на юбилейчик. Там человек 15 за столом получали приготовленные подарки: кто брелок, кто зубную щетку. Маше подарили презерватив. И очень смеялись сами. Маша говорит: «Меня с кем-то спутали». У хозяйки лицо острое, как у колли (которую они, кстати, держали), а тут вытянулось еще больше, она сказала, что не ожидала, чтобы кто-то из ее гостей настолько не понимал шуток. Киш: «Бери, Маша, поедешь куда-то, в дороге всякое бывает». Мы с ней ушли. Он остался ночевать в общей свальне.

Потом рассказывал про этот раз или про другие подвиги однокашников, эпизоды. И с улыбочкой. Зачем он их рассказывал? И что мне с ними делать, с эпизодами? Простить. Лазил Киш по водосточным трубам и балконам на какой-то этаж ЦМШ. А сама-то карабкалась, висела на воротах чугунного литья, стремилась туда — петь и гулять до зари. Да нет, не то. Запах. запах, что ж они не чувствовали? Наигравшись Баха-Моцарта, хотят вываляться в дерьме? Я и вообще-то в толк не возьму, как можно жить в музыке и одновременно обращаться среди земных вещей, не то что скабрезничать, да нет, даже есть-пить, покупать вареную колбасу…

Но понятно стало, что он, бородатый мальчик, мал и слаб, что он цепляется за людей, чтобы самоутвердиться. Перед людьми: вот он взял на свои плечи семью и спас, можно сказать. Передо мной — он очень талантлив и умен. Написал заумный роман в 20 с лишним лет. Перед компашкой студиозов — он играет не хуже их, хотя в Консерваторию так и не попал, а они попали и закончили. А пьет он лучше их, а женщин. И женившись на старухе с двумя детьми, он свободен как никто — ночь напролет веселится с ними.

Это его тайна, никто не должен знать, он ни с кем не откровенен, но есть и еще: он спешит, он страшно торопится. Гонится кто-то за ним или ждет впереди?

Я могла еще родить, но он сказал: я болен, я не должен иметь детей. А я бы родила, отчаянная, отчаявшаяся, безумная. Спрашивала об этом у Любкиных карт совета. Спасибо, спасибо ему, что в своей беде, в своем ужасе, мог подумать, позаботиться…

На другой день сказал, что уходит из дома. Собрался уже, но не хотел этого и медлил уже одетый, в плаще. Я в кухне доставала с полки посуду и, стоя на табуретке, попрощалась с ним. Он попрощался еще раз и еще, недвусмысленно показывая, что надо его вернуть. И тогда произошло примиренье и разновеликие объятья — я на табуретке. После этого камень спал с души, но он сказал, что уедет в деревню. Вечером было занятье с дамами, и было все хорошо. Он играл.

Еще через день вообще было прекрасно: всей семьей пошли на концерт — фольклор Покровского, и Анатолий, отец, был приглашен. В первом отделении покровцы дурачились. Киш ушел в антракте, чтоб успеть на поезд. Мы остались с детьми, и Анатолий Николаевич через одно пустое кресло, соблюдал дистанцию. Как вдруг возвращается беглец — остался на второе отделение, а оно было серьезным и прекрасным и, кроме того, было хорошо вообще, в воздухе. Когда шли назад, Киш сказал, что в их игре и пении есть то, что давно потеряно на эстраде и в профессиональных хорах, — веселье и радость. Анатолий сказал: «Я всю жизнь, может быть, прожил бы иначе, случись мне вовремя встретить такое». Я сказала, что, когда пела в хоре, почувствовала, что во время хорового пенья получается такое чистое переживание, как его назвать — соборность? И это взрослым несравненное удовольствие, а детям просто необходимо. — Они горячо закивали. — «И еще: в фольклоре нет фальши. Он такой же, как деревенский пейзаж, как весна и осень». В метро пели и топотали люди, бывшие на концерте. Они находились «в состоянии», как говорил Покровский, в захватившей их стихии, вроде вполпьяна.

Мы еще успели купить нам с Кишем билеты назавтра, да за полцены по чужим студенческим. Он был весел до чрезвычайности, говорил, что едем в Майерлинг. Кино такое было про эрцгерцога Франца Фердинанда, который бежал от развращенного света в глушь и укрылся со своей невестой в чистом уединенном Майерлинге, и снег оборвал телеграфные провода. Но потом эрцгерцог был убит, и началась Мировая война.

Мы в деревне. От солнца-инея серебрится каждая травина, лес утопает в роскоши. И все чисто в жизни, исключительно просто, как белый снег. Стоит среди белого снега Тонька и, поднявши к небу старое свое лицо, материт Господа и долго и однообразно. У нее украли бутылку водки из сумки, пока она стояла в очереди за хлебом. И так она в чистом поле, и говорит она правду свою начистоту — три слова. Отдали ей, не выдержали. Прямо на станции нас расцеловали Беновские и Новотроицкие — соседние деревни. Они покупали хлеб с поезда (магазина здесь нет, кроме водочного) и тащили мешками своим коровам и поросятам. Тогда выгоднее было хлебом кормить, чем сено косить. И потом мы все время ходили по рукам (по домам), пили самогонку и ели рассыпчатую картошку, а иногда и бараньи потроха. Нас баловали они, а мы — их. Привезли им «кримплен», вареной колбасы и сосисок, которые они норовили есть с целлофаном. Потом пошли в свою избушку. Там был выдран замок с петлями и наслежено на полу, но это не страшно. Мы стали топить дуру-печь и достигли, что стало градусов на 5 теплее, чем на улице, — 15°. Переночевали тепло во всех свитерах, поверх семейное одеяло, спальные мешки, польты и палатка. Утром опять невозможное (что ня можно) серебро кругом. Мы — пилить, мы — топить, картошку с капустой кислой наворачивать. Гуляли в мох. Грибы замерзли. Я ела мороженые лисички. А клюква под снегом, но мы нашли открытую кочку и рвали, разгребая. Вечером с клюквами пили чай. Небо в звездах очень крупных. Вечером еще летние созвездия, а часа в 4 зимние — хоть в подол собирай. Вечером ходили в гости к Ваньке с Зойкой. Ваня говорит, что ему надо васильковый «кримплен» на костюм, потому что «готовые костюмы мне нельзя, на их экономют. Раньше 56-й сходился, а теперь 60-й не сходится» Ваню в деревне зовут Кубарь — оттого и не сходится. За Зойкин «кримплен» он 60 рублей не отдал, говорит, «материял не ндравится и денег нету», а отрез оставили у себя. Угощали самогоном. На другой раз гостили у бабы Паши, она угощала самогоном и говорила, что денег у Вани мно-о-ого. Двух свиней сдали на 900 рублей, телку на 500 рублей, 3-х баранов. А что Ваня Зойке на платье не хочет брать, потому что она пьяная неделю валялась где попало, что она платье «облюет всё одно. А живут они по волшебству, не хотят, не любят, а живут. Ён руку ей сломал, она на куче навозной лежавши».

Еще в Москве, в библиотеке ЦМШ, Киш отыскал «Сборник песен Торопецкого уезда», записанных Мусоргским. Мусоргский сам из этих мест, родовое именье не так и далеко от нас. В сборнике и тексты, и ноты. И вот мы бабе Паше пели их. Одна там была такая медлительная с повторами, отмечено: хороводная.


А кто у нас белая,

Белая, белая?

У нас Паша белая,

Белая, белая.

А кто у нас румяна,

Румяна, румяна?

У нас Паша румяна,

Румяна, румяна…

Если без повторов, там дальше:

На ней платье цветное,

А на платье есть карман,

А в кармане есть платок,

А на платке том — узелок,

А в узелке том — василёк…


Бабка Пашка знала ее: «Это наша песня, свадёбная. Пели ее, когда я замуж шла». Это значит до раскулачиванья, до коллективизации. «А таперь, где я замуж шла, там грыбы растут».

Потом мы узнали, что у Тоньки с Порхалем свинья, а у свиньи рожа. «Порхали не знали, куда девать ейное мясо. Бабка Катька не взяла, бабка Пашка назад вернула. А Славка Манькин-Партячейкин шел по вулице, ел. Катька спрашивает: «Ну кого ты ешь, блин?» — А ён, — Не блин, я вухо ем, — и побег вухо сырое есть, а воно все синее». От этой самой синей свиньи Порхали соленого сала отрезали нам. И такого вкусного сала мы в жизни не едали. Еще один день золотой-серебряный мы ходили в Гладкий лог платить налог, но председатель занемог. Баба у водочного магазина сказала, что сельсовет теперь не открывают: председатель загулял. А он ее в прошлый раз за эти слова «штраховал» на 20 рублей, а она опять скажет, что загулял, и пусть ее за правду «штрахует».

Вечером мы читали о Христиане Розенкрейце и розенкрейцерах. Бездонно это, как звездное небо.

Был день, когда мы вышли на поляну, что окружает наш дом. С возвышенья раскрылся горизонт во все стороны — в сторону запада был он бирюзовый и светло-розовый. На его фоне силуэт елового леса, и елки так сильно и напряженно рвались вверх, что ветви отставали от верхушек. На юге березы сквозили, возносились, отрывались от земли, улетая белыми стволами, не удерживались, невесомой кроной растворялись и парили.

На востоке небо было синее, божественной синевой, деревья тянулись к ней и пили, пили с вдохновеньем.

Север темен, оттуда будто бы неслись заунывные песни, тоска, печаль, зима бесконечная, вечная. И стояли темные две ели, друг к другу прислоненные.

Еще был вечер, ходили по гостям, и у бабки Кати опять пришлось выпить. Катя не пьет (одну грамушечку), я и того меньше, все досталось Кишу. Я беспокоилась, что он много выпил, но напрасно: он был в самой поре. На «футор» шли, считали звезды.

Любите звезды. А любви свойственно притяженье, понимание и проникновенье. Итак, любите звезды и с любовью ищите в небе ту, которая притягивает вас к себе, вашу звезду.

Я люблю Денеб, альфу Лебедя. Дома у нас стало тепло. Наша печь протопилась и держала. Мы хвалили русскую печку против шведки и полночи не ложились спать. Киш рассказывал, как пил он раньше, начал в 14 или 15 и до 23-х. Пропивал все, что давали ему на обед, и добывал сам. Судьба заботилась о нем: то забытый портфель в телефонной будке со стаканом и штопором и несколькими рублями, то продавщица по ошибке давала лишнюю бутылку, а то продавал цветы с кладбища. Пил пол-литра в день и литр-полтора в запой. Рассказывал с довольной улыбкой и сам удивлялся как будто своей богатырской натуре, лицеприятной судьбе. А дальше — больше: пил две недели кряду и ничего не ел, доходил до звонкой легкости, его организм перестраивался на спирто-топливо-питанье. Верить? Надо верить, но так не бывает. В этот же период он учился в музыкальном училище, перечитал всех философов, вел любовные игры, приступал к суициду, перелезал с балкона на балкон на 12-м этаже, ездил на свой остров, и там горели они и не проснулись. Славочка получил ожог почти 3-й степени. После этого Киш принял христианство, но так и не нашел, для чего бы стоило быть трезвым. Начал писать роман, продолжая пить, как никто не пил. Он говорит: при чем тут я — чертовня! И с бахвальством. Так ведь куда она слетается? Он больной по всем статьям: внутренности сожжены водкой, астма ухудшается, гипертония, сил нет. Предупреждает меня, что силы его рассчитаны только на самое необходимое. Теперь он трезвенник. Поняв себя через мудрость Мира, он утвердился и встал на прочное основанье.

В темной избе, в глубине ночи, в России, как во чреве кита, не чая увидеть свет, слушаю его. Какие великие дела он совершит? Победит Зло России или свое безумье? Или его победит ничтожность — вторая его ипостась? Мнятся раздвоенные копыта на манер козьих, которые просунул ему под мышки сидящий у него на горбе.

Дед, дед, после этого всего надо было его бросить? Но как же это сделать? Мы же сокамерники в одном времени, городе, в одной квартире? Но не в этом дело — одной цепью безумные души скованы — кармой. Ты ли лучше прожил?

Да кто же ты, в конце концов? — Гаргантюа! Толстое брюхо, неуемный аппетит — поправка к пресным духовным притязаньям интеллигента. Напряженное противоречие верха и низа на публику глум, а про себя? Может быть, это и есть причина, секрет жизни и движущая сила? Но ты не раблезианец, ты не взвеселишься на гулянке своей, не рад ты ни пиру, ни блуду. Чисто русское горькое, проклятое. Ты, тучный младенец, ты по дородству и кучерявой бороде Илья Муромец. Но ты недавно лишь вышел из утробы Тимофевны, а уж в трупных пятнах…

Догадываешься сам, что слишком близко подошел к краю?

Прости…

## XIX. ТАМ, В ХОЛОДНОЙ ТЬМЕ

> Там, в холодной тьме,

> там кто-то плачет, кто-то шепчет в страхе.

> Там кто-то предоставлен всей зиме.

> И плачет он.

> И. Бродский

Не ты ль кричишь во мраке? — Нет ответа.

И. Бродский


Киш, пишу письмо, потому что тебя нет, а когда есть — невозможно говорить. Мысль написать тебе явилась, когда я шла по улице и было на небе знаменье. Может, это и не оно, атмосферное явление, может быть, и не мне говорилось через него, но у меня вдруг получилась ясность. Я все больше вовлекаюсь разгадывать и соединять узоры событий, мне пустынно в хаосе случайностей, поэтому я поняла происходившее на небе как знак себе, тем более, что множество прохожих не замечали ничего.

Небо было ясное, над горизонтом едва намечена прозрачная пелена и легкие разорванные ленты облаков. Низкое солнце светило прямо в глаза. От него широкий луч бил вверх, и там, где он упирался в темно-голубое небо, открылся проем в следующую глубину, светлая даль была видна в этом необъяснимом окне. Справа на таком же расстоянии от солнца завис лоскут радуги. Мы с тобой видели подобное в Опалихе два года назад в такое же время. А может быть, и число то же. И день был золотой. Мы посчитали тогда это знаком себе.

Я шла по улице спеша, чтобы из-за домов открылась левая часть горизонта — увидеть радугу там и убедиться, что на небе крест. Пока я шла, правый луч таял. Только зная, что он там, можно было видеть переливчатый отблеск на сквозных облаках. С другой стороны не оказалось ничего, или угасло, пока я шла.

В это время в моей тоске появилось определенно очерченное, разъясняющее. Моя предыдущая жизнь получила оценку этапа ариманического. В самом деле, мои труды в науке были и службой, и войной с Ариманом. Не может быть ХАОС началом Мира и концом — ЭНТРОПИЯ. Томительно было 10 лет ездить в Институт. Это была тягостная обязанность, это не мое дело. И как недружественно все — автобус, на котором ездила, дома и улицы, по которым он тащился, мне не хотелось разобраться в тонких процессах испаренья — конденсации и механизме движения ионов в пористой среде. Уже убедившись, что открытия мои ничего не стоят и никому не нужны, я еще сидела за письменным столом и платила чертежнице и переплетчику. А в результате бросила, не взяла свой том из ВАКи. Служил бы он оправданием 10 просаженным загубленным годам?

Семейную лямку тянула и не вытянула, задавленная могильной плитой, скорее плоской, чем тяжкой. Но я жива, жива еще!

И вот все другое в моей жизни, противоположное. Дело мое прекрасное, любимое. Ты — человек мягкий в отличие от старого мужа — жесткого, как корабельный канат. У тебя на затылке шелковые колечки, какие бывают у молочных младенцев. Я каждое утро, просыпаясь, узнавала новость о своей новой жизни.

Суди мою прежнюю жизнь — неправильную, неправедную, неподвижно застывшую на 10, на 20 лет. Хотела верности и — каменела в своем упрямстве.

А теперь ты передо мной. Твои поступки — перевертыши. Они казались случайностью, или возмутительным вмешательством обстоятельств. Вот ты со смущенной улыбкой — как действует она на всех вокруг, как располагает мгновенно: ясный карий взгляд, черные брови — расправленные крылья. В этом лице все: смелость и нежность, застенчивость, беззащитность большого таланта!

Только твоя матушка, Тимофевна, знает, что эта нежность быстро-быстро оборачивается дьявольскими сполохами в глазах. Она принимает твоих женщин, ласкает их, потому что ты ласков в это время со всем вокруг. А потом Тимофевна кричит этим женщинам, обманутым тобой — дуры, идиотки, куда вы смотрите, параноик он! И это только затем, чтоб отстали сами, не цеплялись за него. И я в конце их хоровода с деревянным лицом. Ты за короткое время промотал кредит у меня и у детей. Ты сделал богатырский замах взять на руки нашу семью в 23 года! Вот уже и эта выскальзывает у тебя.

Все, что было начато, роняешь легко и кого-то в этом винишь. В слоновости души своей наступаешь на меня. Хотел бы, чтоб я была тугоуха и не слышала сказанного сквозь зубы? Бедный, бедный, в своем ослеплении видишь судьбу свою? Как плохо ты живешь! Я буду любить и параноика, я положу все тебе на помощь. Я готова ждать, если в сполохах безумства переломного возраста (затянувшегося) пройдут. Взрослей, пока неразвалил свою и мою жизнь до основанья. Я буду ждать, лишь бы состоялась твоя.

Пусть будет достроен тот луч от солнца влево, которого не хватало до полного креста на небе. Это мой крест в значении земной ноши и мой крест весов — я весы, я жизненное равновесие. На одной чаше ариманическая половина жизни, на другой — люциферическая. Луч наверх, тот, что стоит передо мной, — задача пройти между Ариманом и Люцифером, не уклониться.

Киш, мы занимаемся ерундой, перепалками на кухне, в то время как судьба наша громадней и страшней, чем думаем. Да, мысли о России, о жизни во спасение ее тебя возносят над людьми, но труд больший и горший: тебе предстоит борьба со своим демоном, со своим безумием. Ты говорил искренне о величии скромной судьбы?

Скромной! — это не твой ли удел? Не одарять собой, не окормлять других, не спасать Россию — смиренно хранить свою душу от чертовни. Это почти непосильно для человека, да ты непростой. Доброты в тебе нет, она бы помогла. Но есть светлый ум, который я знаю, который восхищает меня, — он может спасти. Не перед женщинами с улыбкой расписывать свои пороки (род кокетства), а ужаснуться самому перед собой, понять всю тяжесть, что взвалена на плечи».

Это письмо не было передано, не было читано.

Безнадежно…

Меня зато настигало. Что ни читаю — все в строку. «Цветочки Франциска Асеизского»: Один молодой брат вел себя так ребячески и распутно и развратно, что смущал старых и юных в той братии.

Брат Коррадо, из жалости к тому юноше и просьбы ради братьев, отозвал этого юношу в сторону и в пылу милосердия стал говорить ему такие убедительные речи и благочестивые наставления, что тот, по милости Бога, из мальчика превратился в старца нравом и такого послушливого и доброжелательного, заботливого и благочестивого, притом такого тихого и услужливого, и ревностного ко всякой добродетели, что, как раньше вся братия приходила от него в смущение, так после все стали довольны и утешились и сильно полюбили его.

Но Богу угодно было, чтобы несколько дней спустя этот юноша умер.

Брат Коррадо не брат ли Рудольфа Штайнера?

Снилось, что у нас с ним много детей, может быть десять. Я беру на руки ребенка, и он умирает у меня на руках. В отчаяньи я, в исступлении, их хоть и десять, но он — единственный! Беру другого, и он умирает. Все умерли.

Прошла зима. Не дождавшись конца сезона, он уехал в деревню. Я еще занималась. Играл Славочка, консерваторский друг, играл блестяще.

На лето я улетала в тундру (дальше, дальше, еще дальше!) в свою последнюю экспедицию. В междуречье Яны и Индигирки — невдалеке и Ледовитый океан. Севернее Оймякона, полюса холода, в одиночной палатке я скрываюсь от людей. Сквозь палатку пробивает неугасимое солнце круглый день и круглую ночь, и я хожу по кругам Дантова ада. Читала «Божественную комедию». Работы почти не было. Так жила. Выбираясь оттуда в конце сезона на перекладных самолетах местной авиации, явственно слышала заупокойную мессу в гуле мотора, опять и опять. А под крылом — несметно, тысячи и тысячи озер разбитым зеркалом сверкают и отражают — что? Жизнь мою.


И тут и там я легковесно и как-то

не всерьез — Петрушка! Петрушка я и есть.

И отпевание идет Петрушкиной души.

Да, это вот по мне. Петрушка я, я рад —

Бегу, спешу, хоть и рыдаю:

— Ужель меня, беспутного меня, берут в чертоги рая!

А я готов, я здесь, я весь.

И все мое со мной: любовь к цветам, к траве…

Никто не убивается по мне,

быть может только две души…

И то, как по былой забаве.

Нет, вру, внизу остались там

те двое, передайте небесам,

что не могу я с вами. Сначала я себя отдам

тем… Как они одни? Они не смогут сами…

Хоть я вверху, они внизу, но если все перевернут,

И я внизу — они меня возьмут,

ненужное другим — с земли поднимут

всю жизнь ничтожную мою. Они же зла не имут.

А жизни прежней, жизни той, ей нету оправданья:

Петрушкин труд — не труд,

страданье — не страданье.

Петрушка пуст, Петрушка плут.

Другим быть в жизни женами-мужьями,

успел предать он всех, гоняясь за болотными огнями.

А протяни прощение — Петрушка не возьмет.

Он знает наперед, что недостоин. Петрушка горд.

Но пусть они его поднимут, не прощая,

а те, а там пусть подождут,

крылами белыми прядая,

пока я тут, пока я шут, и жизнь при мне нелепая, земная.

И снова мнится мне в гудении мотора,

в вибрации мне слышится орган,

заупокойной мессы хоры…

А я лечу к земле, туда, чтобы плясать канкан.

Безумная — на сцену!


Только лишь ступила в московский дом — звонок: требует приехать к нему в деревню. И еще звонит и просит. Несколько писем его лежат с любовной лирикой. Я медлю, но в конце концов не могу долго медлить. Поезд тороплю, он стоит, досадный, в Бологом 5 часов толкается по путям туда-сюда. Местный «горбатый» тащится от столба к столбу. Вот подходит к разъезду, высовываюсь из открытой двери последнего вагона. Я вижу его, он бежит по насыпи, размахивает бородой и корзиной! Я спрыгиваю еще на ходу. На откосе, на кудрявой осенней траве, мы схватили друг друга враскорячку и плакали от счастья. Выдумки, думала, от счастья не плачут. Плакали, забывши собрать ноги со склона. Проводница глазела сверху, пока поезд не пошел.

На сутки хватило безумной, безмерной любви до новых взрывов безумия. Но когда, в какой момент было сказано? «Золотое, золотое в тебе умение прощать». — «Это ты научил меня, я раньше не умела».

Опять зима, опять он страшно свистит своей астмой, эмфиземой. Запрещает вызвать врача, неприступный для объяснений, и творит изощренное зло. Мы еще работаем вместе, с детьми. Мы делаем большую вещь: «Сказку о царе Салтане». Я режиссер, он композитор, дирижер. Орфовский инструментарий, костюмы, декорации, освещение. Он рушит, прямо на спектакле!

Тимофевна говорит, он не сможет работать с детьми, они его раздражают. Она говорила много, даже слишком много, слишком охотно, о нынешнем и прошлом, и о себе. О том, как застал ее комсомольский секретарь — пришел узнать, почему она отсутствует на занятиях, а она, беременная, как раз пьет дрожжи с водкой, чтобы выкинуть. Но родила. «Затылок, видишь, плоский, не замечала? — голова плоская. Он лежал все время и поднять было некому. Я в двух вузах училась, мне некогда было».

В экскурсиях по ветвям генеалогического древа Тимофевна не щадит никого, особенно родную мать. Но и никто из родни доброго слова друг о друге не сказал, о событиях версии сильно расходятся. Так, например, про каких-то старших родственниц Тимофевна говорила: «Я видела фотографию, там одиннадцать старушек, подвязанных одинаковыми платочками». Бабушка Мария Николаевна: «Их там пять, их и было пять» (наверное, ее тетки). Тимофевна: «Нет, а я помню, что одиннадцать. Личики сморщенные, макаки, и все в платочках». Киш говорил тогда: «Кого ты слушаешь, это же мать», и еще добавил: «Злословье ее не рассеивается, полно реального яда, оно материализуется». Мы с ним посмеивались, за остроумие считалось: он читал Новалиса, она говорила — Вонялис, у нас деревня Беново, она — Ебеново.

Про родителей Тимофевна рассказывала, что, когда Киш был маленький, она на ночь придвигала к двери пианино, чтобы они не ворвались. Потом отдала ребенка в барак, свекрови, а сама поехала к Анатолию, к мужу, в Китай. Но оказалось, он не ждал ее. По возвращении таскали ребенка из Болшевского барака в ясли на пятидневку, и он перестал говорить, однако оскорбил воспитательницу. Тимофевна: «Его не хотели держать ни в каком детском саду. Он был ангелоподобен, но после двух дней заведующая орала — это не наш ребенок, заберите его». Версия отца: «Я побил ребенка (один раз) за то, что он оскорбил воспитательницу». Тимофевна: «Он бил его пряжкой по детским яйцам, и за это я выгнала Анатолия, спустила его с лестницы». Кира говорит, что Анатолий ушел от Тимофевны, потому что у нее было 3 параллельных мужа. А Анатолий причину развода объясняет расхождением в том, как следует одевать ребенка: он считал, что нужно надеть колготки, а надели гольфы. Бабушка Мария Николаевна с дедом Захаровым судилась с дочерью за площадь. Кроме того, она подавала на лишение дочери материнских прав в связи с антисоветским воспитанием. Тогда площадь отсудили старики, но ребенка оставили матери. Тяжба тянулась долго, ребенку стало уже 9, и его спрашивали в суде, с кем он хочет жить. И, хотя бабушка кормила конфетами и целовала дряблыми губами, а мать била, он сказал: с мамой. «Не знаю, почему». Мать била нещадно и никогда не давала приласкаться, а очень хотелось. И если подползал он, говорила: «Брысь!» Умная Тимофевна объяснила мне, что недостаток младенческого комфорта — потереться об мать и погукать — сказывается в следующих возрастах жаждой наслаждений. И результат: мальчик был невоздержан в еде, пожирал сласти, ягоды, фрукты до тошноты, купался до синевы. И была у него детская шизофрения, которая выражалась в обиде на жизнь. Не умел ботиночки зашнуровать — они виноваты, пуговицы застегнуть — они плохие.

Он сам рассказывал, что в 9 лет началась астма на кошек. Был котенок, с которым он спал обнявшись. Однажды ночью он проснулся и подумал, что умирает, но боялся разбудить взрослых, чтоб не заругали его.

Ругать и бить в семье было очень принято. Мария Николаевна регулярно била дочь по голове, отчего та не пошла на Алексеевскую гимнастику (ту самую, мою), куда ходили ее одноклассницы. Дочь сбегала из дома, жила у учительницы. Мария Николаевна преследовала ее и писала заявление в школу, что учительница и ее дочь занимаются половыми извращениями (делая грамматическую ошибку в названии извращенья). Тимофевна, большая, как белуга, была бита по щекам тщедушной матерью, уже когда сама родила ребенка. Два клана — отца и матери — накопили много легенд друг про друга, каждый про каждого, язвя охотно, радуясь новому слушателю, еще не вставшему на чью-нибудь сторону. Узнавать было иногда и интересно. В этих рассказах две исконно-посконных семьи русских являли себя в поколениях бывших и в нынешних живых участниках ежедневной жизни. Как легко бросали грудных младенцев женщины, как пили-пропивали родословную свою мужчины, как безумствовали и не смущались, рассказывали посмеиваясь. Но все огорчались за Россию-мать, отчего судьба ее такая?

В толпе беспартийных родственников бабка Мария Николаевна стояла на отдельной платформе, не ровня остальным. Приверженная власти, строю и «Краткому курсу ВКП(б)», она иногда выходила за его тесные пределы и, чтобы блеснуть осведомленностью и показать, кто тут на голову выше остальных, выдавала партийные байки.

Мария Николаевна была доктором исторических наук (имела возможность получать глянцевый журнал «Америка» — птица не простого полета), горизонты шире, чем у других членов семьи. Вот она, по ее утверждению, оказалась одной из трех женщин — Землячка, Фофанова и она, Захарова, которые были вплотную приближены к треугольнику Ленин — Крупская — Инесса Арманд. Перед благородством каждого участника адюльтера они преклонялись. Как все трое жертвовали собой и уступали друг другу! Но дело решил ЦК: перемены не были разрешены. Следуя партийной дисциплине, Инесса Арманд отправилась в Нальчик, но не пережила утраты, приняла яд, а вовсе это не холера. Мария Николаевна лучше знает. Об этом и был разговор на даче в Ниле (дачный поселок «Наука, Искусство, Литература», они снимали мансарду — там же, где и дача деда-Петрова).

Меня вынудили познакомиться с бабкой и представить детей. При этом меня предупредили Тимофевна, Житомирский и Киш, что она люто ненавидит каждого, кто женится или выходит замуж за ее кровников, и стремится разладить брак, пользуясь самыми низкими средствами. А я еще не подвергалась. Киш сказал, что она уже плакала на тему нашей женитьбы и что, наверно, только сама выйдя за него, не порочила бы выбор.

Тимофевна, напротив, очень привечала меня, была откровенна с какой-то даже беспардонностью. И было видно, что мать с сыном крепко связаны, притом назвать ли это любовью? Они наперебой рассказывали друг про друга непочтительное и вместе издевались над бабкой, не щадили, хоть бы и свое выставить напоказ — хоть новое, хоть бывшее-перебывшее. Вот такое: когда Анатолий с Тимофевной были женихом и невестой, она предложила Анатолию прочитать письма профессора Галкина, который лишил Тимофевну невинности. Анатолий отказался.

Уже имея другую семью, Анатолий все-таки свозил мальчика в свои экспедиции, когда ему было 5 или 6 лет. В те времена сын боготворил отца, но увидел однажды, что отец пригибается и защищается руками от веток — ехали в кузове грузовика по лесной дороге — он решил, что отец трус, и больше он отца не обожал. Наблюдая Анатолия с молодой поварихой, он думал: как же так, отец должен любить Киру?! И еще сцена из детства: пьяная драка отца — начальника отряда и шофера, и пьяное же примиренье. Весь отряд за столом, и шофер рассказывает свою печальную историю жизни. Все опечалились, а сынок начальника пьет компот и прихрюкнул, втягивая разваренную ягоду. Отец подумал, что мальчишка смеется над горькими обстоятельствами человека, и с криком: «Утоплю!» — погнался вокруг стола. И утопил бы — дело было на берегу Иртыша. Но повариха вступилась, кто-то не растерялся, помог. Ребенка спрятали. Наутро Анатолий пришел в человеческое чувство и с полотенцем через плечо, сыну: «Пойдем купаться!» Киш говорит, что если бы они жили вместе, отец убил бы его. Но было и так: заступаясь за сына, Анатолий сломал руку деду, своему отцу. И — эх ты, русская интеллигенция!

Вот звонит Тимофевна, сообщает новость: «У Анатолия была мужская компания, напились, моча ударила в голову, стали рваться в туалет, санузел совмещенный, Оля в ванне. Отец сорвал с петель дверь, голую Олю выволокли из ванны. Кира встала на защиту, Анатолий треснул ее по голове. У нее сотрясение, увезли в больницу. Оля у меня». Но потом и у Тимофевны оказалась неподходящая обстановка, хотя она, в общем, благоволила к Оле, принимала в ней участие, но и злословила, как обо всех. Оля болела ангиной. Я сказала Кишу: «Пойди, возьми ее за руку и приведи к нам. Девушке трудно стоять с узелком за дверью и самой позвонить». Олю поселили в Машину комнату, на Машину кровать. Оля льнула ко мне, была искренна, откровенна. Я лечила ее, она побаливала, выздоравливала, уходила и приходила, но детей моих не замечала. Как-то Маша просила опустить в почтовый ящик по пути два письма — эти письма через месяц вымели у Оли из-под кровати. Вот эта Оля, с головкой античного мальчика, крутыми кудрями и аметистовыми глазами (древние ведь делали глаза статуй из драгоценных камней)! Мраморное совершенство этого лица казалось бы неживым, если бы не несколько маленьких веснушек… Музейный экспонат был непродуманно помещен ваятелем на большое тяжеловатое тело. Какое-то несоответствие. Но это не отменяло внимания мужчин, лишь только девушка выходила из дома. Былая красота ее матери, усвоенная вполне, плюс яркие краски и кольцами вьющиеся кудри — наследство отца. Рискованный характер (от кого больше?) не могли не сыграть особенную судьбу, еще не совершившуюся, но уже непременную, неотвратимую. Эта девочка, которая еще не сделала ни одного самостоятельного шага, видно, и не сделает его. С таким лицом.

Обманный, лукавый дух правил в семье Анатолия, как и в семье Тимофевны. Все было наигранно, недостоверно. И Кира ныряла там как рыба в воде. После известья о сотрясении мозга и больнице, я встретила супругов на лекции Аверинцева о Фоме Аквинском. Народу сбежалось столько, что в зале не поместились, и была устроена трансляция на вестибюль и лестницы. Анатолий стоял, прислонившись к колонне, как Чайльд Гарольд, Кира где-то отдельно. Но в конце они сошлись, мы говорили. Наши впечатления — мое и Анатольево сходились — очень интересно. Кира же высказала разочарование — пресно, пусто, нет главной мысли. Анатолий презрительно хмыкнул. Они ушли вместе.

Киш не работал, продлевал больничный. У меня было в день по пяти детских уроков всухую (без музыки). Пять часов на голосе, пять часов курбетов на ковре! Я спрашивала его: «Ты хочешь работать? Если ты хочешь, я буду тянуть лямку до твоего выздоровления, если нет, тогда то, что я делаю, — бессмысленно, веду твои часы, за которые мне не платят, и надрываюсь, сердца моего не хватает на такую нагрузку!» — «Разумеется, — ответил он надменно, — я должен буду выйти на работу, когда врач закроет больничный лист, а тебе я должен выразить мое сожаление по поводу того, что ты, как ты говоришь, работаешь бесплатно». Так хлестанул меня кнутом, так ужалил, так умел сказать… Я Тимофевне: «Найди мне кого-нибудь, кто занимается орфовской педагогикой, ты знаешь всех. Кого угодно, только чтобы он не работал. Мы его прокормим вполне, у нас хватит, только чтобы он мог быть дома». Она: «Ну, это ерунда, это и мы с бабкой его прокормим». Год назад у него была цель — освоить детскую музыкальную педагогику, он говорил, что это самое трудное, что если он это сможет, то будет считать жизненную работу выполненной. Почувствовал, что не сможет.

Он сломался на детском празднике. Вид страшный; после сорванного спектакля он не пришел домой, бродяжничал во время приступа, когда ему нельзя было на мороз, ему надо было лежать. Он жил у Тимофевны в кошатнике, на Муркином тряпье, целую неделю. Кира говорит, что она выколотила эти подстилки уже после Нового года. На Новый год ожидались родители у нас, но Тимофевна позвонила, что они не придут, что они должны встречать с немцами. Мы ждали его, но он не позвонил и не пришел. Сказал потом, что провел Новый год на улице. Под елкой у нас был ему подарок — Цицерон. Он хотел учить латынь. Цицерона я не покупала — доставала, и еще был заказан настроечный ключ, тоже очень мечтал, но заказ к Новому году не был готов. Цицерон пролежал под елкой целую неделю, потом его переложили на Кишин стол вместе с носками (от бабушки).

Он пришел, когда ему понадобилось к районной врачихе для больничного, и так приходил несколько раз. Наверно, он не раскрыл книгу и не увидел открытку. А может быть, открыл, когда никто не видел. Злоба захлестнула его. Каждый раз, как приходил, он обвинял меня все в том же: что я положила Цицерона под елку для провокации. Он предупреждал, что не приедет, у него есть свидетели. Приходил и уходил и каждый раз выводил меня на чистую воду, как это я не знала про Новый год и зачем клевещу, что он по собственному желанью спит в кошачьей комнате, а не в кухне, где чище. «Но мне сказала Тимофевна, откуда мне это выдумать?» — «Я сделаю вам очную ставку».

В январе, после дня детских занятий в дрянном зале с битыми стеклами, и еще час ожидания автобуса, я в одиннадцать пришла домой. Он ждал меня и хотел разговаривать. Я уже в постели, он поднимал меня и говорил, говорил. Я клонилась, просила кончить, но он поднимал меня руками и говорил, что главное мое — это тщеславие и жадность. Я сказала ему, что больше не слушаю его, чтоб уходил — было часа 3 ночи. Он ушел к себе в комнату (в это время уже отделился). Я в гневе и безнадежной тоске приняла снотворное, но сон покинул меня. Я пошла к нему, он сидел, держа голову руками. Я встала на колени перед ним и сказала, что хочу проститься. «Душу вынула ты мне», — сказал. Я гладила его брови и колени и плакала, он отвечал мне лаской. Потом я ушла и легла, и вскоре он пришел, сел на кровать, и тогда говорила я. Говорила про первую странность, про которую я узнала о нем от него же. Когда он жил еще один, он устраивал дебоши, гулянки. Над ним жила старуха, которую эти погромы беспокоили. Кроме того, в квартире так курили, что через дыру в ванной дым проникал к ней на следующий этаж. Ей стало плохо от этого, она упала в обморок и сломала ногу. Она написала жалобу в домоуправление, а он написал ответно в милицию и хвалился мне, что посадит ее в сумасшедший дом. Я поражалась тогда, кто это, Алеша Карамазов собирается заняться старухой? Вот тут я ему вспомнила эту первую странность. Он склонился и молчал.

Еще не выпустив заряд свой, сказала ему, хватит разговоров, ложимся. Он резко шагнул и стал сбрасывать все, и спали мы, как дети, счастливо и беспробудно. А когда проснулись, был ясный день, в таком солнечном тумане была голова, что не сразу поняли, где мы лежим обнявшись. Не под орешиной ли с гнездом ремеза? Дом был пуст, но не совсем. Вдруг обнаружилось, что на кухне сидит человек и читает «Королеву Марго». Он должен был сверлить стенки, я начисто забыла обо всем. Мастер Вова вошел, дверь была не заперта, не хотел будить нас: отдыхайте пока! Но солнечный туман слетел с меня, я быстро оделась и вышла. А лицо мое от сна совсем перекосилось, и одна щека пылала. Приступили сверлить, я была на подхвате. Киш в другой комнате сидел и звал меня: «Все забыли про меня, я хочу разговаривать». — «Ну подожди, я не могу отлучиться». Вечером, когда Вова ушел, я пришла к нему. «Вот, — сказал, — я еще не знаю, что скажу, ты с таким видом пришла». — «Я знаю», — и сердце камнем упало. Села на пол посреди комнаты, он сверху обвинял, и клеймил, и гвоздил, и ту старуху присовокупил, что я помянула вчера. Приехал Егор (к его приезду сверлили), а он все продолжал и не отпускал меня, я уже не помню о чем. И спросил напоследок: «Ты считаешь меня сумасшедшим?» — «Да». — «Можно любить сумасшедшего?» — «Можно». — «А ты?» — «Я люблю тебя». Он поглядел на мое отчаянье, собрался и ушел.

Верность в любви. Верность в служении тому, кому вы раз и навсегда отдаете сердце. Не есть ли это дисциплина воина, к которой призываем?

Я пошла к психиатру, знакомому. Я хорошо подготовилась, мне надо было исключить все, что относилось к семейным раздорам, чтобы получить медицинскую картину, не сочувствие. О детстве, с его собственных рассказов и рассказов Тимофевны. Врач еще много задал вопросов, а потом сказал: «Мне картина абсолютно ясна: вялотекущая шизофрения. Вот перспектива: он сделает жизнь невыносимой — это я гарантирую». Я: «Но он справился с пьянством и с другими вожделеньями». Врач: «Он хотел справиться с тем, а с этим он не хочет». — «Он очень работоспособный». — «Но ведь это не с людьми, с литературой». — «Он не контактен только со мной, а множество друзей, которые любят его, ни о чем не подозревают». — «Значит, он добрый человек». — «Он критичен к себе, он считает, что не может иметь потомства». — «Это говорит в его пользу, но не меняет диагноза. А что вы, собственно, хотите от меня?» — «Я хочу другого, более легкого диагноза, психопатию. Но может быть, я сама сумасшедшая, вы скажите, не бойтесь. Он говорит все время, что это я. Мне легче это услышать, я прожила всю жизнь, мне не страшно». Доктор только усмехнулся и сделал жест. «Может быть, есть модель поведения, которая позволит жить с ним и работать вместе?» — «Работу надо разделить вам сразу, и ему работать, чтобы он вообще ни с кем не был связан». — «Но мы не можем друг без друга. В России нет замены ни мне, ни ему, мы готовились к этому 4 года. Первое слово, которое он сказал мне всерьез, — это о детской музыкальной работе, и чтобы вместе». — «Вы можете переменить специальность, вам это под силу, он работать не сможет». — «Но мы жили хорошо 3 года, хотя не всегда мирно». — «Трехлетняя ремиссия — это много для такого случая, но срок этот будет сокращаться. Вряд ли приведет к слабоумию, маловероятно самоубийство, но он превратит в ад жизнь близких и свою». Я: «Спасибо, я пойду». — «Пожалуйста, чем могу… Выпейте чаю… Я провожу вас…» На остановке я ему: «Вы — верующий?» — «О, нет-нет!» Я молниеносно для себя: он материалист. Мне надо найти другое.

Укрепите волю свою. Она есть выраженье Духа Святого в вас, и огненная ее сущность должна быть проявлена.

Киш жил у Тимофевны уже несколько дней. Она мне по телефону: «Можешь приходить в любое время, он уйдет в ту же минуту, что ты придешь». — «Нет, вы позвоните мне, когда он сам уйдет». Позвонили в 10 вечера. На пороге Житомирский: «Я хотел поговорить с тобой отдельно, не потому что у меня какие-то секреты от нее, но она воспринимает все очень эмоционально. Мы потом все обсудим вместе». Провел меня в свою комнату. Я ему — бух! — про психиатра. Он сказал: «Да, это так, но ты ей этого не говори». Она ждала за дверью, и раздражение ее чуть ли не потрескивало в воздухе электрическими разрядами. Он сказал: «Не думай, что тебе удастся выйти из этой ситуации без потерь. Она считает, что вам надо разойтись и разделить площадь. Я не поддерживаю эту точку зрения, но надо найти выход из положения». Мы вышли на кухню, она нервно вязала ему кофту, красные пятна выступили на лице. Я подарила ей тыкву, была между нами традиция являться с фруктами, цветами… Она была ласкова в своей манере, я клонилась долу от страшной тяжести своей задачи и плюс неловкость из-за разговора за дверью.

«Я боялась с тобой говорить, хотя чувствую к тебе всяческую приязнь, но боялась твоего злословья. Моя весть такая трудная и больная, что ее нельзя злословить, и еще я боялась, что новость эта станет известна кому-нибудь, кроме нас». Ответила она уже недобрым голосом: «Во-первых, я не обо всех говорю плохо и злословлю; во-вторых, если ты не хочешь, чтобы знали об этом деле, я могу обещать тебе, что эта информация не выйдет из этих стен». И сказала я ей. Все. Что я могла сделать? У меня не было в запасе другого разговора, не светской же болтовней заняться!

И я не знала, будет ли она убита новостью, она же называла его маньяком, параноиком… и без конца со всеми об этом говорила.

Я только еще начала, она перебила меня: «Так он поставил диагноз заочно? — (А как бы можно очно?) — Он не имел права, он давал клятву Гиппократа!» Житомирский пытался удержать вожжи: «Ты послушай, послушай дальше!» Но понесла и остановилась только через час. «…Ничего нельзя сказать определенно. Вот, например, моя мать избивала меня и рада была меня уничтожить. До тех пор продолжалось, пока не потеряла способность быть женщиной и стала представителем среднего пола. 17 лет, пока не было отца (он сидел), она меня убивала, и сестра ее убивала дочь свою и зятя своего, пока… не успокоилась». Тут Житомирский промурлыкал: «Значит, есть надежда, что и ты скоро успокоишься. Ха-ха-ха? Но ты не успокоишься до гробовой доски. Ха-ха-ха!» И, наконец, заключила: «Он здоров как бык. Безобразничает? Но не он один!»

Год назад, когда были симптомы, я спрашивала, и она мне написала на листке — и охотно — свой диагноз. Там было: неадекватное восприятие действительности, мания величия, мания преследованья, потеря контактов с близкими людьми, буйные состояния и попытки к суициду. Потом сказала мне, что он убьет ее, если увидит ее почерк, и перепечатала на машинке. Там было много: 3/4 листа через полтора интервала и сформулировано наукообразно. Потом она звонила и спрашивала: «Ну как?» Я сказала, чтобы по телефону она не произносила ничего и что я в ближайшее время приеду к ней и отдам листок, чтобы его никогда не нашел КГБ, мои дети и он сам. Тогда ведь сидели в психушках многие и многие диссиденты с «вялотекущей шизофренией», тогда же и он, и я были в следующем ряду «кандидатов», тогда же прослушивались наши телефоны… Я отвезла ей листок с уговором, чтоб она собственноручно сожгла его. Наукообразное описание дикой птицы, которая бьется об решетку земной жизни, разбивая вдребезги себя и раня всех, кто тянется к ней.

«Тимофевна, ты же сама писала мне тот листок!» — «Не было никакого листка, не надо фантазировать. Мы завтра уезжаем, я заплатила за курс иглоукалывания для него». — «Тимофевна, он очень плох, такого еще не было. Что делать? Что делать?» — «Тут бесполезно что-либо делать, разъезжаться». — «Но как? Может потеснить бабушек, они живут просторнее всех». — «Наша бабка никуда не поедет, ей уже предлагали. Она твердит, что от нее близко могила деда — ее мужа и лебеди на Новодевичьем пруду — черные или белые. Поэтому никакие нужды ее родного внука не способны ее сдвинуть. Она скулит, что одна, что ее все бросили, но к нам в дом переезжать отказалась. А твоя, судя по всему, немного более сговорчива». — «Киш спрашивал меня, женился ли уже мой старый муж. Он что, думает нас возвратно женить?» — «Ха-ха-ха, а его на его первой, Наташе Немечек!» Житомирский: «А тебя за Анатолия — ха-ха-ха. А меня куда?» — «А тебя в могилу, в могилу. Ха-ха-ха! Все твои бабы в могиле!» (Две первые жены Житомирского уже умерли.)

«Мы завтра уезжаем», — сказала в дверях. Я опаздывала на метро, был без малого час ночи. «Главное, чтоб никто не знал об этом, потому что начнут ходить и красть. Потом всегда не досчитываешься книг на полках. Мы запрем Данину комнату, но главное, чтобы Кирка не узнала. Никому нельзя верить: Кирка, Ольга берут и никогда не возвращают. Всем надо сказать, что мы живем здесь… Да, дай ему денег, я оставила только на иголки». Они проводили меня на марш вниз к лифту: она, большая, впереди, сзади вполовину ее седенький Житомирский. Она сказала, что мы встретимся без него и тогда уже от души поговорим, а то он мешает. Мы очень обнялись, расцеловались. Я успела в метро. Зачем я приезжала? Подарить ей тыкву? Я подарила.

Думала — они русаки коренные из северных губерний, там ни татар, ни немцев, ни французов не было. А если и был грех скрещения с инородцами, то бесплодно. Они предавались блуду, но вот даже от законного брака с Житомирским не стало потомства. Не сами они хранили чистую кровь, как евреи, Господь — а кто же! Вот и велась порода с Ломоносова, а покопаться, так с Ильи Муромца. Вот он богатырь передо мной — замах! Хотя и подточено, подчервоточено…

Но чувствует род, что надо протянуть, продержаться до следующего поколенья, а оно начнет с чистого листа. Передает Михайло Ломоносов, хоть и сам был, по слухам, пьяница, через несколько колен свой завет деду Леонтьеву, а тот, безмолвно ли, матком ли, донес до сознания Анатолию, Анатолий, продолжая гордиться, — Кишу…

«Исполни, Господи, свой завет, или он слабее пьянства моего!»

Угрожающе медленно январь нагнетал февраль. Но каждый урок я шла с ужасом в холодный грязный зал и занималась 5 часов без музыки — всухую. Занималась хорошо, знала, что уроки удаются. Шла домой по сугробам той снежной зимы, и искрился мне снег, и искрилось небо, и думала: отчего же я не несчастна, что сияет мне, когда беда стоит на пороге. Тихо, свет фонаря, снежный хруст. Туда шла с мыслью: последний раз, не могу больше, назад иду — светлый праздник.

Все выбирается в меру ваших сил и не более того, что вы можете вытерпеть, поэтому, зная это, не жалуйтесь, будьте терпеливы и радостны. Радость и легкость Духа перенесите в вашу жизнь. Радость и легкость.

Но ужас притаился и был. Ночью снился сон: я за решеткой, как в зоопарке. Клетка слишком тесная, цементный пол — и посреди широкая и мелкая зловонная лужа. Всё.

В свой день рождения 4 февраля он потребовал идти с ним в ЗАГС разводиться. Я составляла урок, он стоял над душой, злобно торопил меня. Слабо соображая, я писала еле-еле, не нарочно. Он ждал, потом разъярился на мою медлительность и стал выносить вещи: бумаги, машинку, гипсовый бюст (кто-то сделал его скульптурный портрет монструозных размеров, и неудачный). Он таскал истукана со своей квартиры на мою, а теперь с моей — куда? Он стал страшен, хрипя протаскивал в дверь застрявшую неподъемную башку. Помогать ему? Туда его подталкивать или не пускать? Я ушла на урок. Время. Узнала по возвращении, что он поднял Олю. Та лежала с температурой 38 — помогать ему таскать в метро. В метро!!! Вечером пришли гости с подарками, опять те самые муж с женой. Я подумала: потащат на развод. Раз уж они женили нас, так теперь и разведут…

## XX. КАК ГОДОВАЛЫЙ — В КРАСНУЮ ПАСТЬ

> Как годовалый — в красную пасть

> Льва, в пурпурную кипь, в чащу —

> Око и бровь! Перст и ладонь!

> В самый огонь! В самый огонь!

> М. Цветаева

Нет, ничего…


Прошло 10 дней, за это время я ездила к нему, отвозила деньги, но не застала, ушла от запертой двери. Оказывается, он был в это время у меня, забирал что-то или хотел увидеть? Мы разминулись. как же так? Мать с Житомирским уехали в Дом творчества. В квартире только старая белая кошка Мурка. Когда он косил от армии, он брал Муркину подстилку и шел на комиссию, дышал в эту подстилку, провоцировал приступ. А сейчас куда? Туда нельзя. Этой Мурке Тимофевна разрешала котиться сколько влезет, т. е. наоборот — вылезет. Когда-то я застала: Житомирский сидел на полу со слепыми котятами в руках и ласкал их. Говорил: «Она их усыпляет хлороформом — и в унитаз. И моих тоже туда.» Подумала — он про аборты? Не спросила, побоялась и не хотела узнать. А он хотел, чтоб спросила.

Телефонный звонок: «Солнышко, ты пойдешь туда?» — «Куда?» — «Как… он же умер!»

Он умер! Умер!!! Дед, он умер… Деда, Деда, он умер, Деда!

В толпе, за руку ведет Оля. Склиф, церковь у Рижского, крематорий. Дед, по дороге к крематорию на вершинах стриженых деревьев он танцевал. Под музыку, с доброй улыбкой, с дурацкой, с идиотской улыбкой… Дед, он был голый и танцевал до самых дверей, где лежал с синим лицом и ухом, замазанным смердящим кремом и запудренным розовой пудрой.

Толпа людей была все время, пришли к нам домой, их так много, что могли только стоять. Раздался дробный звон, почему-то просили свечу — погас свет в кухне. Принесли свечку: это упала люстра, побила посуду. С моего расписного потолка посмотрел ангел. Ангел раздвигал тьму, упырей — летучих мышей, надвигающихся из четырех углов. Его не видно было, большая самодельная люстра несколько лет заслоняла его лицо. Вот она упала и разбилась в мелкие дребезги. Люди стояли вокруг, но никого не задела. Засыпало стеклом всю еду.

Пульс долбил в висок: зачем я живу. Днями и ночами все о том же. На 9-й день встала в 6, все приготовила и поехала в Обыденскую церковь отпевать. Там уже ждала Николавна и помогла сделать то, что уже сделали в день похорон, и вот еще раз выдали землю, венчик, заупокойный лист. Я плакала там много. Вечером прислали нарочного — Старчика: отдай его имущество! Я не поняла — что? Я не знаю, я не могу трогать, оно жжет. Придите и возьмите, я могу уйти на это время. Они не пришли. Они винят меня… Можно винить, я же притащила его на работу, работа доконала его — надорвался, простудился. Можно директоршу за треклятый зал с битыми стеклами, а он сидел на самом сквозняке. Можно детей. они орали и лезли — кто на лавку, кто под лавку. Можно мать: сосватала иглоукалывание, ему после двух сеансов стало хуже, а она уехала, велела продолжать, оставила его с Муркой. Можно Мурку или бабку Марью Николаевну: она была при нем и не поспешила вызвать неотложку. Вот получила его, наконец! Отбила у всех! Смертью обручилась с ним!

Нет, это я не пришла к нему против его воли, не сказала — Кишинька, заинька моя с ушками, ты вся радость моя, пойдем домой, только там живи, только там дыши. Хоть до весны побудь, потом полегчает тебе.

Оля говорит, что застрахована сама смерть. Если бы девять причин предусмотреть, десятая бы его скосила. В это время Оля водила меня за руку. Глаза мои текли, и я не замечала, это длилось. Начиная с самого утра уже, заливаясь слезами к нему: «Киш мой!» С его большой фотографии смотрело сумрачное лицо, но и менялось! Боюсь сказать, но каждый день другими глазами. Они смотрят не на меня, а вглубь. Не сквозь — в самую душу, не мою, в самую душу свою. Еще и каждый глаз по-разному, не симметрично. Один хмурый, — в нем черно, тоска. Другой приоткрыт, немного удивленный. Ни в том, ни в другом не отражается солнце. Голос слышала его, когда разбирала ноты, — как гром: «Оставил ноты тебе — садись, играй; оставил сказку — делай без помех, на свой лад; оставил жилье — живи, не мучайся обменами, лучшего пианиста — работай, беновскую избу — сажай свои дубы — не этого ли хотела?» — «Помилуй, не ты это говоришь, этот отделился уже от тебя, а ты, а ты сквозишь в золотом сиянье… Ты вынул душу из меня, и я пустая». Вечером сошлись гости и играли трио на флейтах, сели за стол, молчали тяжко. Я сказала им, что Киш сделал бы сейчас какую-нибудь непристойность, рассказывал сам (на похоронах Брейбурда?). А во время общих медитаций в молчании слышали мы с ним, что обязательно в этот момент бурчит у кого-нибудь в животе, и давились от смеха. Нам вдвоем нельзя было присутствовать ни на каких церемониях. Один мог с собой справиться. Двое — никогда. Стало немного легче. Дело в свои руки взяла Кира: она предложила каждому рассказать, как он познакомился с Кишем. Сама же взяла слово и сделала целый доклад, начав с идеалов и принципов, которые надо применять в повседневной жизни, чего не делает старшее поколенье и не всегда удавалось Кишу. Говорила хорошо, образно, рассказала, что она — волжанка, из Костромы, и про поволжских мальчишек, которые рано становятся мужчинами и могут перевезти человека на другой берег. И прихотливо рассказ ее отклонялся далеко и давал оценку нудным рассказам Коли Бокова, бывшего приятеля Киша, и высокую оценку матери Коли, бывшей летчицы, которая в пенсионном возрасте подверглась нападению хулиганов, но выхватила браунинг и отвела хулиганов в отделение милиции. (Боже мой, кто остановит ее, Киру?!) И про двух братьев, влюбленных в одну поповну… Всем остальным трудно было что-нибудь сказать после ее доклада. И то, что пытались молодые антропософы, она высмеивала. Сережа-философ заикался, но она не дала ему кончить фразу, она рассказала несколько историй, чтобы показать, как надо рассказывать. Петя — двоюродный брат, подросток, удивительно, что ему удалось прервать поток Кирин, он сказал, что только раз в жизни видел Киша, когда тетке надо было перетащить пианино. И у Киша был особенный голос и улыбка. А потом он через некоторое время позвонил, сказал, что купил концерт Вивальди и хотел бы с Петей поиграть дуэтом. Петя на фаготе. Как будто Петя какой-нибудь маэстро. Петя первый раз такое слышал, чтобы не для конкурса, не для вечера, а так — это мечта его. У Пети, как у здорового щенка, такая живейшая внимательность, ясность на лице, как будто нос блестит и глаза блестят, и всё трепещет от желания взаимности. А голова большущая, волос черных много, они все прямые и стоят торчком. «Нет, Петя, мальчик, было все не так. Так жалко, что все совсем не так. Он всех вас обманул, он не был добрым. Он был мистификатором и мастером той самой улыбки. Он с каждым превращался в каждого, он говорил мне, что это его метод познания людей, но и это ложь… Он гнался от своей судьбы, он примерял на себя чужую, он тонул и цеплялся за приятелей, за женщин. Он улыбался… Ужас правил его жизнь и силу его богатырскую сводил на нет. А он с той силой богатырской хотел запить, залить его, заиграть. Этот ужас — он своим талантом забивал его, музыкой, философией, добропорядочной семейной жизнью, он прятался. Он прятался на острове, он бежал, а тот — настигал и обнаруживал его. И в разных лицах! Он, ужас, тоже хороший мистификатор. А с КГБ? Как он отправлял мне письма на Дальний Восток! С каждым письмом он несколько дней кружил по улицам и опускал в почтовые ящики то пустой конверт, то с ложным адресом и, наконец, настоящее письмо. Госбезопасность почувствовала себя неуверенно. Приходили же после похорон участковый со штатским на нашу работу, допрашивали директоршу: действительно ли он, тот самый, лежал в гробу…

На последнем перекрестке чертовщина, черное безумие поджидали его, но он не хотел. Он — не их. Он взмыл вверх, оставил за собой золотое облачко, сиянье, почему вы все и собираетесь сюда». Эта речь была встречена молчаньем.

Но люди ходили и ходили все дни: родня с отцовской стороны, молодые антропософы, консерваторцы, даже пожилой мужичок, которого мы наняли для ухода за Анной Израилевной. За отсутствием своего жилья, он поселился у нее в комнате, в коммуналке и исполнял брата-милосердия, а сказал так: «Он был хороший человек, заботился о старушке». К Анне Израилевне я продолжала наведываться регулярно. Она говорила: «У меня полное недержанье кала на нервной почве. Я попрошу вас подмести пол, учитывая ваше состоянье, если это вас не напрягает». Я мыла ее в ванне, но вынуть ее мне было не под силу — она толстая и скользкая… Я тащила, подставляла плечо, но бесполезно. Было опасно переваливать ее через борт, я могла ее уронить. Она с негодованьем отвергла меня и велела позвать молодого мужчину, которого я застала в ее комнате, чтобы он это сделал лучше. Он пришел и вытащил ее. Кажется, он имел виды на ее комнату и ухаживал за ней ради недалекого будущего, но и в то же время облегчал ей горестные переживания, недурен собой. Израилевна была в хороводе очарованных Кишем женщин, и даже была такая смешная ошибка: Киш писал ей летом: «Мы встретимся в других областях…», а она прочла «в других объятьях» — обрадовалась очень и про объятья ему писала срочный ответ, а он показывал мне и язвил. Зимой он к ней не пришел ни разу. В каком-то из последних пререканий твердил, нудил мне: «Мы разные». — «Да, разные». — «Мы расстанемся». — «А там встретимся?» — «Нет, там мы будем в разных местах». Я насмешливо: «Зато с Израилевной увидишься». — «С ней да, наверное».

Приехал Саша из Ташкента, как знал! Играли четырехручную сонату Шуберта, самую длинную, которую ни разу не доиграли до конца с Кишей ни Саша, ни Слава. Вот, теперь доиграли. Это Шуберт? Господи, это Твоя музыка. Этот марш самый торжественный, Киш, тебе с ним идти за облака. Горний воздух, горний свет. Ты дышал им? Ты не мог выжить, вдохнув этой нестерпимой переохлажденной чистоты. Как любила я смотреть на Киху, когда играл он, силуэтом на фоне окна. Лицо его отмечали вниманием боги. На музыкантов смотрю — Саша печальный, печаль его пронизывает всего и льется в звуки. Петька как хорош! Какой мужественный и мягкий звук у него! И Славочка. Отдельно смотрю на его руки. Танец рук Славочкиных не похож ни на что, никакие руки на моих глазах не делали такого. Пальцы ложатся плоско вдоль всей клавиши, а то вдруг прямым напряженным до белизны, как гвоздь забивает, то сползают под клавиатуру, пластичные, почти жидкие, нежные, или как стриж крылом задевают мимолетно. Звук добывают любой. Я гляжу на них, на Сашу и Славочку — Шуберт и Шопен! Да, да они похожи портретно. У Славочки (почему его все не Славой, Славочкой?) Шопеновский нос, маловато подбородка, но линии благородны; нежная кожа и громадные голубые глаза — когда играет — бриллианты. И вот, это одухотворенное внимание доводит материальную природу, лицо и фигуру, до самой тонкой грани, опасной — еще микрон и обратится в дух! И не нравилось раньше мне его лицо, и Киш говорил, что женщины на него не глядят, — нет, глядят! Все они, эти мальчики и девочки, преображаются во время, в результате алхимической свадьбы с музыкой. Вот он, чистый кристалл. Киш, твой профиль на фоне окна рисую я, вижу его — ты играешь, я смотрю на совершенную, абсолютную красоту.

Они подали в суд, мать и бабка, пошли повестки. Я отправляла им по почте долг (он говорил) за квартиру и за пианино. Они прислали деньги назад по почте же. Еще и еще приходил Старчик, мой близкий друг, доходил только до порога, не переступал. Блеклый, он говорил, что его прислали передать требованье родственников вернуть им пианино, книги, ноты, пластинки. Также их интересует содержимое письменного стола, который заперт, а ключ у них. Стояли при этом Маша и Оля, молчали. Я сказала, что все отдам, пусть придут и возьмут своими руками, но в обмен я хочу получить архив. Старчик говорил, что они уехали, а к их приезду он должен доставить указанные вещи. Ушел. Маша: «Они использовали его. От него одна скорлупа осталась». От ненависти этой горело у меня нутро ночью, пылало жаром, перестала спать.

Киш, уже сколько дней после тебя, скучно мне, тошно. Второй раз занимаюсь с детьми. Личики их проявляются для меня, проникают меня. Но я плоха для них. Прислали казенную аккомпаниаторшу. Кошмар ночной.

Позвонила Анатолию, предложила ему погасить имущественные претензии, забрать все, что упоминалось в реестре. Он сказал, что ни одной вещи Киш у него не брал, а заявители от его имени — сволочи. Я спросила, не хочет ли он поговорить на тему, не относящуюся к этим треньям. Он отозвался положительно, но не сейчас, позже, когда уляжется.

Кишинька, я приняла крещенье сегодня. С утра с самого в Отрадном. Церковь Покрова Божьей Матери белая, купол голубой, крест золотой. Холм снеговой белый — синий, в солнце золотом. На столбах ограды по шапке снежной. В церкви старец — отец Тихон, сгорбленный, белый — принимает исповедальников. Вот он улыбается, сидит на скамеечке, завернув голову свою на горб, перед ним коленями на коврике исповедальник, в ушко ему шепчет. А он склоняется, склоняется, получше чтобы в эту историю войти, потом на ушко дает ответ и опять слушает. Встать благословить, с двух сторон помогают ему, дает целовать крест и улыбается светло.

Крестил нас отец Валериан — шесть человек взрослых и Маша была. Николавна организовала и настояла: этот храм, среди других церквей, не дает сводки о крестинах и венчаньях в КГБ. Не мотают потом парткомы-месткомы, не увольняют с работы. Я ведь в школе работала, они не могли, не имели права не реагировать на сигнал. Но вот Николавна, нашла же она Отрадное!

Отец Валериан раздевал догола, в таз ставил, сам спиной отвернувшись, на голову нам из ковша лил, всю свою рясу промочил. Проповедь смешную сказал, что греховны мы были, греховны и останемся, но грехи есть простимые. Пример привел, как попадья его по телевизору футбол смотрит и очень переживает острый момент у ворот Канады, а дитя заплакало от ее переживаний. Да, такой грех исповедуется. Но предупреждает он не впадать в ереси. В прелести непростительные. А мы-то две… прямо оттуда поехали к антропософам и занимались эвритмией!

Кишинька, заинька (с ушками), что за наследство ты оставил? Маша про тебя сказала: «Как гуманно сделал все, как продумал! Бюст с собой унес — форму вернул туда, где она нужна». Я постигаю все больше, какую перемену сделал ты, как дивно преобразил нас и всю нашу жизнь, с мудростью нездешней, жестокой водительствуешь нами! Ах, как за Машу благодарна я тебе. Свет ты знал, тепло всегда у нас брал взаймы в темной теплоте нашей. Киш ты Кишинька, на слова мои о двойственности твоей антропософы спросили, а мораль какая? А в том-то и дело, что никакая. Все разворотил ты, все разорил, чтоб не спали. Если есть мораль, на ней уже можно подремать, как на подушке. С готовой истиной можно крепко спать. Ты же не оставил никакого ответа, ничего, на что можно облокотиться. Может быть, скандальничал и обижал меня затем, чтоб не прислонилась я в дреме к тебе — надежному. Только присяду я на какой-нибудь тезис, а ты меня стук по нему и стул из-под меня выдернешь. Добрый: на-кось выкуси моей доброты. Гордился: на мне где сядешь, там и слезешь. Ты — верный — предавал меня по всем поводам и смертью своей предал, ведь самоубийство!

…Мы встречаемся с изменой, предательством и падением тех, кто был близок к Нам. Измена сопровождает нас на пути, и каждый может изменить даже на высших ступенях очищения, так как соблазны сопровождают и Высоких…

Почему хожу я? Почему тело мое проклятое живо и даже здорово? Не привязана душа у меня сюда, не хочет жить, скучает, а тело живет и душу не отпускает. Не снишься мне! Каждый раз утром узнаю о твоей смерти. Потом врываются другие люди — люды, гули твои и во главе их Тимофевна. Многие женщины делили тебя, но был ты верен мне телом, неверен душой. Духом чист. За руку с тобой хочу подняться туда из своей темной темноты и дышать холодным безвоздушьем. Умереть хочу!

Киха, как же ушел ты, не простивши. В самом запале злобы? Неужели не вспомнил в предсмертный час, не велел бабке позвать меня? Значит, не вспомнил. Лицо твое пусто и недобро на портрете. Добрым был ты, когда я стояла в церкви обедню. Я не слышала ничего, плакала и видела тебя, а ты бегал по нашему деревенскому березняку, там уже к Двине за чащобой, где снова светлеет и дорога обозначается ясней. Так сквозил за стволами и улыбался. К дому мы с тобой выходили под вечер со стороны мха, стояли в поле на бугре, следя вокруг верхушки леса — деревья молились истово и возносились в небо. Мы шли на речку от дома, ты показывал мне кислый берег, где сочилась грунтовая вода в хвощах и осоке. И ночью шли по дороге, лужи обходили. Тогда уже не видно было улыбки, но за руку держались тепло.

Когда мы в те времена ходили по лесу вдвоем или втроем с Сашей, с Егором, любили играть в слова: «Л» — звук живой, нежный. Он родит и расцветает. «П» — грубо утрамбовывает, место ровняет, делает плоским: Площадь, Плат, Пласт, Плащ, Плац — П побеждает, вгоняет росток (любовь) в землю, Плитой накрывает. Но пЛамя — вырывается, Л побеждает.

Мне принесла Оля листок — это отец написал сказанное сыном в 6 лет, на углу его детской фотографии: «Посмотрим давай в щелочку, что там творится: какая — то есть там тварь сидит». Отец: «А что такое тварь?! — «Это, наверно, творческая личность, а тварь называют, чтобы голосу лишнего не тратить».

Когда ходили мы по лесу, однажды изобрел он гениальное: строить! Это поставить три опоры, связать, и можно возводить вверх. Тогда не договорили мы, но в этом слове формула эволюции. В этом слове триединство мира: Бог-Отец, Бог-Сын, Бог-Дух Святой.

Ехала в Отрадное, заехала не по той ветке, электричка притащила меня в Усово, то Усово, которое родители снимали для Киша, чтобы не жить с ним вместе. Усово, в котором он пьянствовал со Славочкой и читали самиздат, в котором грешил с Мариной, выдав ее перед хозяйкой за сестру — «занимался кровосмесительством» — сам рассказывал. В то Усово, которое он разгромил, изрубил топором и пришлось с квартиры ретироваться. В то Усово — нетронутый лес, красота, тишина — не доехала я, вернулась, долго маялась двумя поездами, автобусом. Когда вышла в поле и церковь сизым голубем замаячила на горизонте, по всей дорожке тянулась вереница черных старух к поезду. Служба кончилась, шли старые, вооружившись всяким дрекольем от гололедицы, ползли старушеньки, милые мои, родненькие, горбатые, переступая шажочками. Пропускала я их, а вбок с узкой тропинки ни шагу — там по колено следы проваленные с водой. Доплелась до церкви, ступила за ограду — навстречу мне ведут отца Тихона двое с двух сторон под руки, и он ножки тоже так переставляет. Наверно, очень сильно смотрела я на него, и провожатые сказали, наверно, про благословенье. Он остановился, я коленями на белый снежок, и благословил меня. Я руку поцеловала — первый раз в жизни. Он сказал «не надо» и спросил, как звать. Ни перед кем слезы так не душили меня, как перед ним, перед улыбкой его и вислым стареньким носом.

Еще два дня прошло. Киха, Киха, безмерная тоска в глазах твоих, все темнее облачко золотое. Угар ползет. Сутками хожу по кругу и ничего не делаю. Господи, дай свету мне. Киха, в твоей пьесе нет мне роли, в этой затее я была сторонним наблюдателем, я должна была смотреть не мигая, как добивался ты приступа — кошка ли, домашняя пыль, мороз, рюкзак, простуда…

Киш, говорят, мать не контактна, но привлекает разных лиц, записки ее идут и идут — имущественные претензии. Я не дотрагиваюсь до вещей твоих, пусть дотрагивается, кому просто. Бабка начала расследование и преследованье врачихи-иглоукалывательницы. Марина хочет получить свои письма, якобы я их держу у себя, Климов — фотографии того периода, к которому я не имею отношенья. Киш, мы уже дошли до вселенского скандала, судебного разбирательства с участием органов КГБ, видимо, и ткачих Трехгорки и комбайнера из Целиноградской области, которые пишут в «Вечерку», Киша! Не могу больше.

Вот за то, что в этом тону — утопаю, не дается мне встать на колени перед о. Тихоном и, заливаясь слезами, шептать ему на ушко. Ждала я в этот раз долго, сомлела. О. Валериан исповедовал, но не хотела к нему, думала идти домой, как вышел отец Тихон в облаченье праздничном, не черном. К нему пошли женщины и мальчик лет восьми, очень хороший мальчик. О. Тихон его исповедал и просиял сам, поцеловал его.

Потом я бухнулась, и сразу затопило меня, но все-таки выговорила, хотя несвязно. Он велел молиться Богородице и сам произнес, потом и я за ним каждую фразу. И еще за меня отдельно — это я просила. Видно, такие жалобные истории Богородица берет себе: Царица моя преблагая, надежда моя, Богородице, приятелице сирых и странных, предстательнице скорбящих, радость, обидимых покровительнице! Зрише мою беду, зрише мою скорбь, помози мне яко немощну, окорми мя яко странна.

Кишинька глядел, проникал меня взглядом, и, казалось, просияли глаза прощеньем в первый раз. И плакала я, как безумная. И тогда узнала я от информированной и информирующей Людмилы (она же мне первая — «Солнышко, ну ты пойдешь туда? — Куда?! — Так он же умер!») о том, что ему стало известно о моем визите к психиатру (в ту же ночь, когда я поторопилась на последнее метро), о преступном заочном диагнозе, о моем намерении упрятать Киша в психушку. И это причина его бегства из дома и причина смерти. О, Тимофевна, росомаха лжи!

Кишанюшка, как давно не встречались мы с тобой — второй месяц! Но я с тобой не расстаюсь: все время — или образ, или воспоминанье, или беспредметное присутствие. Жизнь напоминает, что ждут меня двое сирот моих и Оля, но в заносчивости сердца своего, как старый Иаков, безумно не вижу живых, а только о мертвом. Маша болеет. Болезнь ее кричит мне: да взгляни же ты сюда, здесь дом взгляда и забот твоих. И берегись, если помедлишь, вышли сроки! Вот было так, ты помнишь? Мы все вместе гадали на Псалтири, и вышло тебе, что будешь признан от людей за твои труды на ниве Господней (найти дословно). И выпало мне — сама назначила страницу и строку — что огонь и смерч пожрет все имение мое и города мои разрушит. Сбывается гаданье? Ты злорадствовал и ликовал… Но взгляни и на своих: мать лжет, отец пьет, тетки — Таня болеет с тех пор. Нина говорит про нее, что тает она и в землю вколачивается, вряд ли переживет. Нина говорит: «Ведь он мне как сын, до 7-ми лет он рос, как мой ребенок». А Кирка говорит: «Он рос у нас. Я всегда ходила на родительские собрания в школу. Он прогуливал, не хотел учиться, у кого-нибудь книжки умыкал, прибирал к рукам. Я ходила расхлебывать, и спрашивали, есть ли мать у него?»

Кишанюшка, сороковой канун. Опять прощаться будем. Загляни ко мне перед дальней дорогой. Каждое утро узнаю страшную весть, как каждое утро при тебе узнавала, что ты есть у меня. Скажи мне немного ясней, чтоб я достоверно слышала тебя. С утра ездила в церковь. По дороге не читала ничего, прошла мысленно все дороги наши, прошла за эти 40 дней, а сегодня находились еще нехоженные. Заметила, что электричка вызывает к себе нежность, а также талый снег, следочки рифленые и провальные в сторону от тропинки, трава на проталинах, талая глина. Ручей пробился из-под сугробов — черный на белом снегу. А был ли у нас с тобой черный ручей? Был. Была речка, дымящая полыньями. Полем шла одна я, и запах какой-то веял из другого времени. Я узнала; пахло тополем. Вспомнила, тополем пахло в майскую ночь, теплый дождь, в КПЗ возила тебе передачу. Не приняли. Шла пешком, так хотела. Сейчас оглянулась, оказалось, вдоль дороги растут деревца, тополевые дети, на них почки. Я сорвала и нюхала, пока не склеились три пальца, нужные для крестного знамения. Стала стирать снегом, но смола от снега застыла. Тут я и до церкви дошла. За руку тебя держа, поставила перед Господом. Конечно, плакала безвольно, била поклоны, потом ходила, как овца, за Николавной, крестной матерью своей, поставила 4 свечки, как и в тот раз, двум женам, двум мужам — Марине Цветаевой, Алексеевой, отцу и Кишу — 4 смерти мои. Не исповедалась — отец Тихон ушел и сама не годилась: крест в сумке так и лежал с гимнастики. Я же снимаю. А тебя все за руку вела.

И пошла на станцию мимо топольков к гостям своим, хлопотам своим, к последнему параду Кихиному.

Кишинька, золотой глазок, страшную плату заплатил ты за свое злодейство. над собой, надо мной, над многими калеками на твоем пути. Над жизнью. Киханька, отдай мне часть муки твоей, сними с плеч, ты много нес, непосильно это! Господи, пощади его, дай ему света Твоего вдохнуть. Он задыхался здесь, он мучился всю жизнь — когда веселился, когда гулял, влюблялся, когда жил так, как хотел, делал, что хотел, на берегу ли озера, спрятанный в хвое, купаясь ли в горных водопадах, улыбаясь ли медовыми устами.

Все дни в дом нескончаемо шли люди. Перебывали родственники — тетки, кузены; однокашники по ЦМШ — они-то консерваторцы. На сороковинах читали его письма Славочке, но письма грубые, ничего в них.

У меня больше не было детских занятий. Я рассталась с вымерзшей школой. На взрослых играл Слава, я вела даже с некоторым блеском. Блеск был скорее от инфернальных молний, а не сияньем чистой радости. М. М. не занималась, не посещала. Она-то отличает блеск от блеска, свет от света.

«Тогда не было этой мысли, она пришла потом: забыть дионисийские оргические танцы, чувство счастья. Стало так, как в Средневековой Европе перед голодом, моровой язвой, которая унесет каждого третьего. В ожиданьи конца Света. Для этого потрясения народной души должен был найтись исход. И он нашелся в небывалой эпидемии танцев. Целые села и города бывали захвачены музыкальным ритмом, который уводил их в поля, вел по большим дорогам, заставлял танцевать до исступления, до смерти. Точно сама смерть со скрипкой прошла по Европе». Это говорит ясновидящий Максимилиан Волошин, можно сказать — свидетель. И дальше, про Новое время!: «Лишь только Террор был оборван в самом своем апогее казнью Робеспьера, Девятого термидора, как в Париже началась бешеная эпидемия танцев. Танцевали все: женщины, дети, старики, плебеи и бывшие аристократы только что выпущенные из тюрем. Был даже бал, носивший имя "Бал гильотинированных", на который допускались только близкие родственники казненных. Туда являлись с шеей открытой, с красным знаком, обведенным вокруг горла…»

Кто-то брал меня за руку, кто-то вел на концерты, на элитарно-инфернальную музыку Сони (так ее звал по-свойски Киш) Губайдуллиной. Он как-то знакомил меня с ней, встретились в метро. Да, три оркестра одних ударных на разных уровнях Зала Чайковского. Ходила на лекции Мамардашвили в переполненный зал Факультета психологии. Он читал два цикла: Кант и Декарт. В самых изысканных собраниях появлялся Анатолий Николаевич. На последней лекции Мамарды я увидела его в проходе (сидячие места забиты). В перерыве подошла к нему — церемонный поклон, пальцепожатие. Сказала, что по некоторым причинам пришла пора говорить с ним. Во-первых, атмосфера, сложившаяся вокруг смерти его сына, может быть, небезразлична ушедшему. Если взгляды Анатолия не соответствуют такому представлению, то он не может быть уверен, что это не так. Он кивнул. Кроме того, простая память людей страдает от того, что есть распря. И это не должно быть отложено. Есть дело, которое, может быть, уже пора делать — архив, тот, что у меня. Много, и я не знаю, чего стоит он — стать ли семейной реликвией, или это ценность для человечества, и тогда позвать музыкантов, может быть, философов. По педагогике я сама разберусь. Я испытываю перед задачей некоторый трепет и приглашаю его принять в этом участие.

Он ответил, что весьма согласен, распря есть и определенные обиды у враждующих сторон. Вряд ли дойдет до того, чтобы обниматься, но то, что я предлагаю ему, так важно, что он готов на все ради этой цели. И еще я сказала, что в деревне есть архив под домом, но дело трудное; Киш сам упоминал, что если КГБ будет искать — вряд ли что найдет. И чтоб об этом никому не говорить, иначе они нас опередят. Он спросил: «А что, разве это достаточный объект для них?» — «Достаточный, поскольку все более крупные фигуры (диссиденты) сидят, а зарплату отрабатывать ГБ надо». Он: «Архив в деревне — это, по-видимому, секрет Полишинеля?» — «Я говорю вам первому». — «Ну что ж, моя роль здесь самая простая, я не владею ничем, поэтому иду туда, куда меня позовут». — «Я зову вас». Мы сговорились на четверг.

Почему я заговорила с ним, зная о нем то, что знала? Еще осенью был разговор. Киш был у них и говорил потом, что отец в рачьем панцире (он июльский по зодиаку), что одеревенение и омонголивание стало заметно внешне после поездки в Азию. И хотя он рассказывал интересно о Монголии и о буддизме — самой терпимой религии, но то, что он ороговел и из панциря своего взрывается, что не выносит вида счастливой семьи и вообще семьи…

Вот пришел он, скорбный, чопорный и несовместимый с тем, что говорилось о нем. Я: «До начала наших дел хочу сказать вам, что ваш сын много мне рассказывал о вас и не всегда хорошо говорил. Но вот чем выделял всегда среди окружающих: тем, что коварство, интриганство, клятвопреступничество и всякое лукавство невозможно для вас. Я, безусловно, верю ему в этом, гораздо больше по некоторым причинам, чем сказанному плохому, и именно поэтому обращаюсь к вам с просьбой участвовать в разборе архива. За него надо браться чистыми руками. И еще потому, что мы — нравится это вам или нет — не чужие. Мы связаны в один кармический узел, и если в этой жизни между нами нет кровного родства, то это частность в длинном ряду воплощений, и сын ваш верил, что нет случайностей во встречах, нет никакой случайной мелочи, и поэтому мы связаны, хоть бы и пытались отрицать это. Может быть, вам дико слышать то, что я говорю?» — «Нет, я достаточно продвинут, чтобы…» — «Можно быть продвинутым, но не разделять эти убежденья… Как бы то ни было, вы встречались и не отрекались друг от друга, когда жили врозь. Сейчас он опередил нас в смерти, и в некотором роде это сделало его страшим по сравнению с нами, наставником. И еще: вы можете мне верить? У нас не было личного знакомства и не было никакого поручителя, так что вы можете мнение составлять с этой минуты. Если вы не можете верить мне, я и не буду трудиться говорить. Если можете, я готова отвечать на любые ваши вопросы. И целью моей будет только правда». Он сделал неопределенный жест, я замолчала. «Мне рассказывали, — начал он, — что на девятый день была высказана мысль о безумии. Это общая тенденция. Меня объявляют сумасшедшим, это им нужно для определенных целей: доказать, что я ничтожество, что я в маразме, в то время когда я на взлете… Может быть, я не так талантлив, в музыке, в литературе я не говорю, я геолог, почти технарь, но в своей области затратил не меньший труд. И хотя мы с ним виделись только тогда, когда он благоволил ко мне прийти, но достаточно, чтобы судить о том, что он в достойном хорошем виде, в мужественном и вполне сознательном. Он никогда не позволял себе ничего лишнего и полностью контролировал себя. Трудности его подросткового возраста прошли, и осталось то, что отличает каждого значительного творческого человека. Но говорить об этом не имеет смысла. Вообще у нас говорится много, и никто не привык соблюдать чистоплотность. Меня оболгали, опутали сплетнями, так что я не могу общаться со многими людьми, с которыми потрудилась побеседовать Кира Анатольевна». Он был раздражен. Я сказала, что виновата, произнося свою правду, которая странна для людей на поминках, где традиция велит лить елей. Я говорила, не думая о слушателях, это говорила лишь себе, в отчаянье. Конечно, это безумье говорить с собой вслух… «Да, — сказал, — если вы и не хотели говорить о нем в оскорбительном смысле, то это вернулось к вам же с удвоенной силой. Не следует выносить на обсуждение людей трудности личного порядка, эти люди знали его сильным творческим человеком, не надо раздевать, он не хотел этого». — «Но это не подробности нашей семейной жизни, это причина смерти! Он умер не от астмы, это страшнее, чем вы думаете. Он ушел, потому что бездна разверзлась перед ним. Я была в плохом виде, я виновата, но не об этом речь. Он страдал все время. Посмотрите, какие глаза на фотографии этой, а посмотрите все фотографии, сколько раз там на пьянках и гулянках все лица веселые или сиюминутные и пошлые; он один отдельно от них, со своим безмерным страданьем. Это боль, которая любого довела бы до потери понимания событий. Он обижал нас всех и изничтожал себя». — «Как вы могли обратиться к психиатру? Это что, из тех, что «лечат» диссидентов?» — «Нет, что вы, наоборот, он из диссидентов сам. Я потому обратилась к нему, что знала всю опасность, грозящую от штатных психиатров» — «Но все равно, это преступно — ставить такой диагноз душевно здоровому человеку. И вот еще что: если уж мы так откровенно говорим, я хотел бы знать вот о чем. Он говорил мне, что вы не хотели защитить его от своих детей. Я знаю, как жить в чужой семье. Мария Николаевна постаралась, чтобы я это почувствовал. Меня, как и его, чужая семья вытолкнула». — «Нет, нет, не может быть, чтоб он так говорил. У него не было конфликтов с детьми. В наших раздорах Егор был примиряющим — улыбнется, боднет, и это действительно бывало очень кстати. С Машей у них были свои разговоры, свои интересы, и она тоже всегда ему улыбнуться была рада. Она взяла на себя его обязанность: таскала в рюкзаке картошку, капусту. У всех были обязанности, а у него не было. Я виновата перед своими детьми, я не хотела их защитить и вспомнить об их интересах. У него была отдельная комната, я отселилась к Егору. Он закрывался, и целыми днями никто его не трогал. Может быть то, что он хотел Машину комнату. я не знаю. Но он уже много раз менял свои желанья, два круга совершил по комнатам.» — «Почему же он все-таки это говорил?» — «Толя, это болезнь! Ему было плохо в этой жизни, ему было плохо в Усове и на Щербаковке. Он громил в щепы Усово и Щербаковку. Ему было плохо у нас, но он не мог без нас. Он убедился в этом, живя в деревне. Он мечтал работать с детьми, но не мог и понял это. Он пришел в тупик. Он не мог больше жить. Жестокой мудростью руководствовались высшие движенья его души. Суетны и несправедливы были его дела. Толя, он не был подлецом, он был болен! Он говорил это мне, он говорил: я болен, мне нельзя иметь детей».

Я сидела перед ним на полу, слезы ломали мои глаза, но удерживала их. Он же — на старинном стуле с рычащими резными львами над прямой спинкой и жестким краем сиденья, сам прямой в своем панцире. Он понурил благородную голову, крутые посеребренные кудри свои. «Что же привело к смерти, как вы считаете?» — «Я думаю, каждый уходит в свой срок. Если бы не верила в это, то билась бы головой в стены, кричала на площадях, замышляла бы убийство матери его».

Анатолий ушел. Разбирать архив отклонил, я не знала — почему. Потом узнала.

Какой день! Наползает что-то скверное. А вечер? Я одна без цели провожу время. Что-то ужасное происходит вокруг меня: кто-то умирает или начинается война? Упыри летают, замыкается круг, каждый язвит каждого. Киха, что натворил ты? Что еще не замарал? Я подошла к тому, до чего боялась дотронуться. Взломала ящик стола. Там было немного, но понятно, почему он это не увез и запер.


Мне сегодня Господь обронил

День хрустальный. Могу ли знать я —

То ли бусу расшитого платья,

То ль росу с нерасцветших светил?

Я спросил, для чего мне погода,

сотворенная из лучей?

Я иду под такие своды,

Где от тьмы и огонь свечей

задыхается, голос гаснет,

Костенеет живая плоть…

—   Я дарю тебе день прекрасный! —

мне, смеясь, отвечал Господь.

—   Я творю красоту повсюду,

все живое — мой сад и двор.

Посмотри сюда, что за чудо —

индевелых ветвей узор!

А весною безумная нежность,

с буйной силой совокупясь,

породит красоты безбрежность

и к зиме обратится в грязь.

Ум живой, до глубин щекотных

добирающийся — в маразм!

Совершенство струит миазм,

одряхлев, из дверей неплотных!

Я возделал свой сад зеленый,

а суставов младенческих хруст —

в эволюцию Бог влюбленный —

Я не слышу. И так не пуст

Мир. Понятье добра… и мерою —

Ты, дитя мое, человек!

Я ответил: о, Господи, верую.

Свет слепил, я не поднял век.

Е.А.

## XXI. МАТЬ РОДИЛА МЕНЯ НА ДНЕ КОЛОДЦА

> Мать родила меня на дне колодца

> И обрекла карабкаться по стенкам,

> Теряя свет и обретая снова.

> На дне блестит вода и отражает небо,

> И я на полпути уже не знаю,

> Что лучше, отраженье неба, или небо?

> Что продолжительнее: жизнь или колодец…

> Мать родила меня на дне колодца

> Оттуда 30лет ползти до середины,

> А там — решать, не лучше ли обратно,

> Туда, где отраженье неба…

Что это? Его? Его матери?


Дневниковые записи, набросок автобиографии для вступленья в Антропософское общество. Начиналось так: Детство. Битье. Уход отца, отчим. И пунктирной линией протянуто от слова «битье» вниз по списку до музыкального училища.

Тут же зайчик-игрушка, подаренный оглашенным мальчиком, и стихи и проза его матери-поэтессы, предшественницы моей в Кишиных объятьях. С дарственной надписью.

Его поэма про наше житье в деревне — шестистопным ямбом — ловко! Издевательское стихотворение — похабное (тоже ямбическое) бабушке Марии Николаевне. Анатолию и Кирке большое — вот отрывки:


Неплохо получали

Попраздновать не прочь…

Не ссорились вначале.

У них малютка — дочь…

Мадам — ее мамаша

Свободной рождена,

Отцовский дом ребенком

Покинула она

С тех пор, любя природу

Во всех ее местах,

Не знает укороту,

Беспечна, как Фальстаф

Папаша возражает

(Их двое, он один),

А летом покоряет

Олекму и Витим

Ей дома все немило,

Ей только б убежать.

Малютку научила

Отца не уважать.

Папаша недоволен,

Взбешен, почти в бреду.

(Ведь каждый третий болен

В папашином роду...)

…

Ужасная картина.

Отчаянье и стыд

Отец (почти безвинно)

Ославлен и убит

К народу в стольном граде

Он тоже припадал,

Братались с ним те дяди,

На чьем плече рыдал

(Один сказал, все — бляди,

Другой, что мало дал).

…


Как бы мы с Анатолием смотрели друг на друга, прочитав их за разбором архива?

Про отца Киш объяснял его ариманическую природу, рачье окостенение, но и выводил ему оправданье, очень сложно, я не помню ход мысли. Но я помню его рассказ: самое невыносимое для отца было, если тянутся к его столу липкие детские ручки, к тому, что дорого, что он так хорошо устроил, к его размеренной жизни — грязные бесцеремонные лапки. Вот формула его отношенья к детям, к внешнему вмешательству вообще. Из-за этих лапок он бросил Тимофевну с ребенком, выгнал Олю, сломал переносицу Кирке. Оля думает про отца, что он вообще не может любить, лишен этого насовсем. Каждый раз в самый нежно-розовый период он уезжал от жен своих и находил себе или Китай, или другую жену. А Киш как?

Смиренье — любовь и единенье. Склоняйте благоговейно перед алтарем высшего сердца и биенье его ощущайте как биенье Высокого.

Были листки его дневника времени пятнадцатисуточной отсидки, которой он придавал преувеличенное значенье. Читал мне еще в те времена. И последний листок — обо мне.

«…Тем временем А. уехала, оставив незаживающую пустоту в душе. В один из ее последних перед отъездом приходов ко мне я пережил одно трудно передаваемое впечатление. Незадолго до этого я прочел на немецком языке антропософскую книгу о музыке AnnivonLange. Mensch, MusikundKosmos. В ней говорилось о космическом значении тональностей, и я переписал оттуда таблицу, где отражалась связь между 12 знаками зодиака и 12 тональностями. А. попросила меня поиграть. Я спросил, под каким знаком она родилась. Оказалось — Весы, которым соответствовали тональности gisи Н, смысл которых определялся словом "взвешивание". Я сыграл ей прелюдию и фугу gisиз 1 тома "Хорошо темперированного клавира". Это была та самая прелюдия и фуга, с которой я поступал в училище. Та фуга, которую я впервые пережил на концерте Рихтера весной 1970 года, которой кто-то дал названье "Шествие на Голгофу". Говорят, эту фугу Рихтер играл на похоронах Пастернака.

Мой же знак — Водолей, которому соответствуют тональности е и Es, определяемые словом "Равновесие" — равновесие всего: чувства, воли, интеллекта и проч. Это совпадало с особым переживанием мной двух произведений: органной прелюдии и 3-й фуги Esи первого хора "Mattheus-Passion" — которые всегда считал "своими", имеющими особое значенье для меня. И вот — словно некое прозренье коснулось меня: если моя сущность — равновесие, обретаемое через веру, даруемую свыше, то ее — взвешивание, то есть рассудочный, человечески земной эквивалент равновесия. Божественной гармонии. И этот человеческий путь к Божественной гармонии и есть шествие на Голгофу, мучительное несение Креста. И это в ее облике имею я перед собой как недостающий мне необходимо связанный со мной образ, дополняющий меня. И именно через нее ведь действовал тот импульс, который развиваясь привел меня наконец в камеру. И эта камера явилась необходимым дополненьем моей идеи, выраженной в "Федоре Степановиче", ее, так сказать, земным обеспечением. Этой камерой я оправдал "Федора Степановича". Ею же я должен оправдать себя. Она — мое земное задание, без которого не может существовать моя духовная жизнь. Видимо, я для нее — выход в духовное, такое же дополнение, недостающее ей, как она — для меня. Это — мое задание в этой жизни.

Как много сразу открылось мне после этого прозрения! И многое в ее характере, и многое в нашей истории».


Усталость с нежностью сплетая,

день уплывает по волнам…

И с голубою золотая

с той высотой себя мешает

пленительная глубина.

Легко до головокруженья

летит мой август — вот и весь.

Ты длишься все еще мгновенье,

еще ты здесь, еще ты здесь…

Моё — тех блаженных времен.


Несколько моих фотографий там было, начиная со школьного возраста, и стихи мои, перепечатанные на машинке. Я ничего этого не дарила и не знала, что он их перепечатал из тетрадок. Они хуже, чем те, моей бывшей подруги.

Одним листком обернуты и Тимофевниным почерком подписаны несколько стихотворений. Размашисто: «Не забуду мать родную». Фломастером нарисован холм, крест, солнце с дурашливым лицом и желтыми лучами. Ниже Рильке. Пьета.


Pieta(Житие Марии)

И скорбь моя полна, неизреченно,

Мной овладев. Как изваянный лик,

Как камня глубина,

Я коченею

Тверда во мне лишь мысль одна:

Ты стал велик —

…стал велик!

И что великой скорбью ты проник

Мне сердце, слабое пред нею.

Вот поперек моих колен лежишь ты;

Я больше не умею

Тебя родить.


Это мать… это любовь. Как можно — такая чистота и вместе гнусность! Это любовь… И можно говорить про смерть его — ему живому? И поглумиться — (да, только так). Он принял и хранил.

Нас трое. Он, она и я. И он любил нас и ненавидел нас за гнусности свои, за то, что мы их знали как никто. Все остальные далеко. Мир судит, рядит, мир выносит приговор: «Жена найдет себе другого, а мать сыночка — никогда». Скажи, Киш, — правда ты сделал для меня столько, сколько ни для кого. Ты взял на себя труд исправить мою судьбу. Ты свернул могильную плиту, меня давившую, ты подарил себя. Ты любил меня! И мать любил. Двух тигриц, обнаживших клыки друг на друга!

Киш, смотришь на меня в гневе, рот жесткий, испепеляешь глазами. Кишинька, есть ли где ты, или нет тебя? Или грозный судия смотрит на меня из тех миров черными зрачками, в которых не отражается солнце?

Сегодня видела Анатолия Николаевича на лекции Мамарды. Поток людей столкнул нас, но я опустила глаза, а он стал выгребать против теченья и стремительно удалился.

В первые дни после смерти Киша в доме было много людей, все время входили — выходили, хлопала дверь, стояли в коридоре, на кухне. Я была не в безумье, но и не в своем уме. Раза два срывалась, схватив за полы пиджака ни к чему не причастного человека, просто доброго, зашедшего пожалеть, я кричала, уперев голову в живот ему. В таком настрое я бросилась за спасеньем к тому, который несколько лет назад принес весть от отца, заветный листок.

Догнать ли хотела тень, недалеко отлетевшую…

Мы почти не были знакомы, дружили семьями наши родители. Он пришел сразу — университетский профессор: белая голова, подтянут, как йог сухой. Улыбался. Своим видом он призвал меня войти в берега. Я старалась, но глаза текли и текли. На вопрос мой настоятельный сказал, что узнает и скажет через некоторое время. Смотрел на портрет долго. После этого приходил несколько раз, приносил теософские сочинения и о молитве — книжку отца Антония Сурожского, я читала. Когда на десятый день после смерти было крещенье, я экспромтом назвала его крестным отцом, а он и не знал об этом. Призналась ему уже после, улыбнулся, сказал, что хорошо, что надо теперь на ты, и первый сказал мне «ты». Теперь была у нас с Машей крестная мать — доновка, крестный отец — теософ, а сами полюбили третью ересь — антропософию.

12 пробило. Христос воскресе!

На Пасху сбежалось множество народа. Антропософов 8–9 человек, мои школьные, университетские, кто-то с детьми. Музыканты — Славочка, Нигора — узбечка, гибкая, тонкая, как подросток. Она молчит, говорит только взгляд больших восточных глаз. Петя — кузен Кишин и тетка — Таня. Кира напекла куличей, и Оля сбежала из больницы, ее привез грузинский мальчик Дато. Гимнастика моя была представлена вполне. Лишь только вошли, начали играть на флейтах — Персел, Преториус, потом пенье псалмов, потом Ульянина скрипочка пела, а пальчики и линии так уж плавны, тонки; Алешка — молодой муж — мучился от ревности, отдав ее толпе, и ушел рано. Нигора, взмахнув крылами бровей, села играть, и звуки легкие, как стая птиц, и она сама птица — впереди. Этого Мессиана она будет играть в Мадриде. Славочка играл, он был розов и пьян. Мы лили слезы с ним и обнимались. Я — трезвая (от музыки была пьяна). Подарила (передарила) ему белую гвоздику на длинном стебле, гибко клонящуюся, как страусово перо. Он держал ее посреди стебля и был един с нею. Теперь же сказала ему любованье свое и пониманье тех девочек и мальчиков в ЦМШ, которые попадали в котел Люцифера и кипели в нем со сладостной готовностью. Подвела его к полке с нотами и сказала выбрать себе ноты в подарок на день рожденья. 15-го был у него, мы не знали. Выбрал «Волшебную флейту», просил подписать. Я написала: «Он любил тебя, и я тебя люблю».

Два раза садились пировать, три раза приступали играть. Слава подумал, что ушла Ульяна и, расстроенный, пьяненький, отчалил. Петя узнал, что ушел Слава (Слава уже блеснул взглядом и музыкой своей), расстроился и хотел уходить. Я удержала его в передней. Он снова разулся. Играл Моцарта плохо, Баха плохо — на пианино. Потом собрался с духом, взял фагот, играл Бертолли, дело пошло на лад, и все посветлело. Так набегали волны на пасхальный праздник. И прекрасна была Нюся — модель для старых мастеров — лицо необыкновенное. Мужчины полагают, что у нее плохая фигура, но умалчивают, что слишком умна для них. Плюс к тому — сама доброта. Она преподала нам канон, нежным голосом выводила верх, а Мишка, сынок ее, мерзостно выл в дверную щель. Его привели, посадили к Андрюше на колени, он стал извиваться и передразнивать поющих. Его и улещивали, и выпроваживали — все, но и глазом не повела Нюсенька на дрянного отпрыска, а только ласку могли говорить уста ее. Наконец мама моя — баба Галя — скрутила его и уволокла.

Кончили пеньем псалмов.

Что, Киш, слышно ли было тебе нас? Ты был с нами, а мы были с тобой? А какой ты сейчас, Киха, Киха, кто ты? Душа моя измучилась, измочалилась этим вопрошанием. Все, что вокруг, что вижу, что читаю, прикладываю я к этому крику-вопросу. Понять перед этой бездной, в которую ты упал, и только поняв не сорваться, не могу отступить и не падаю…

Прими жизнь свою так, как бы принимала ее из рук Моих.

Прошлое ушло, но оно должно быть здесь и преображенным.

Наконец позвонил крестный, сказал, что придет с вестью. Я стала ждать в радости, вызолочена вся, и вагон метро, в котором ехала с занятий в Кунцево, — вызолочен. Потом поняла, что то, чего жду — письма с того света — невозможно. Все равно ждала. Вот пришел он: «Я спрашивал про вас, мне сказали, что это очень сложный кармический узел. Та одержимость, или два существа в одном, объясняется не событиями этой жизни. Это все имеет обоснованье в прошлых жизнях. И ранний уход тоже не случаен. Ваши отношенья не развязаны в этой жизни, будет продолженье». Посоветовал молиться за него в церкви — это помогает. Он спрашивал про детей, про Олю, про то, что давал читать. Напоследок сказал, что нас с ушедшим судьба свела не зря. А то, что его больше всего угнетает сейчас, — это распри между близкими людьми. Я провожала его до дверей и чувствовала страшную тщету: ничего я не узнала, никакого письма не получила… Но и не посмела спросить, задать какой-нибудь вопрос.

Даже преступник и тот будет включен в этот ареол прекрасного, так как кармические законы, действующие неуклонно, ведут к добру. Всмотритесь в путь преступника, и вы там увидите милосердие, разум и закон.

Ездила в Отрадное. Николавну там не застала и не заказала то, что хотела: заупокойную. А дома совсем с другой стороны пришло из Бхагават-Гиты о дыхании. Тот свет вместо этого воздуха. И о том, что если властолюбив был здесь — задыхается там. Господи, дай вздохнуть ему хоть там, хоть раз! Дай передышку ему, он очень устал. Ради того доброго, что он оставил здесь, дай ему глотнуть Твоего золотого света.

Не изменяйте Свету в дне вашем и при восходе и при закате…

После Пасхи были не однажды отцовского корня родственники. Тетки брали поэму о деревне — перепечатывали. Двоюродные братья музицировали, и вид, и чувство было такое, что мы родня, и так и будет впредь. Таня вышла за Когана, ее Павлик, талантливый скрипач, но болезненный мальчик с адовыми головными болями из-за повышенного внутричерепного давленья. Таня сама с диагнозом — шизофрения. Коган-папа — тоже, Коган-дядя содержится в буйном отделении (покушался убить свою сестру). Павлик не видел отца и не видел родни, но получился все равно еврейский вундеркинд. Сама Таня мечтала заниматься музыкой в детстве, но пианино не было. Наконец купили скрипку, но не было денег на учителя, а потом папенька скрипку пропил. Оля говорит, что Таня — совесть рода. Она ездила к отцу Тавриону изгонять бесов. Что-то произошло — и к лучшему. Она хочет со мной поддерживать знакомство. Это Оля передает от нее. А Нина (Тимофевна и Кирка говорили в свое время, что она стоит на учете) нормально работает, ее ценят, но семью свою она изничтожает. Бить не бьет, как Анатолий, но в женском варианте делает то же самое. Свекор их взял в свою квартиру, сам ведет хозяйство, но она ненавидит его за желтые уши. Семейная легенда про Петю. В 4-х летнем возрасте в сквере на лавочке оказался Петя рядом с незнакомой женщиной. Он был хорошенький, и тетка начала приставать: как зовут, да сколько лет, да расскажи сказку. Петя рассказал ей: «Летят по небу одиннадцать биллионов, а навстречу им четырнадцать биллионов.» А младший Саша — заторможенный, но тоже музыкант. Они с дедом (что с желтыми ушами) рассказывали другие сказки: «Мы в сказке чего только не купим. Посмотри-ка, чего не хватает в холодильнике — молока. Вот мы с тобой идем в магазин, берем пакет, платим 16 копеек и идем домой…» Киш говорил — яйцеголовый, не выносил его. Оля говорит, что у него нет желаний, он должен быть ведом, водим, кормим и все остальное. Приходил он сюда, и видно было запущенного мальчишку: из всей одежонки вырос. Улыбка бессмысленная, но к музыке льнет, играли дуэты флейты с фортепьяно. Нина приходила и с порога: «Как неприятно пахнет газом! Не пахнет? А как неприятно падает свет! Как нехорошо ты ложку положил, какой звук!» И объяснила: «Мы люди с ободранной кожей, мы чувствует эту жизнь обнаженными нервами. Вы — толстокожие, вам это непонятно».

Эти и многие другие люди приходили навещать, играть до того момента, когда мне позвонили и предложили быть дома. Я была. Явилась бригада носильщиков за пианино. Предводительствовала интеллигентная женщина с лицом смущенным или возмущенным. Я провела их, показала — все без единого слова. Они ждали рукопашной, что ли? Подхватили на ремни, и Blutner отправился вон, замыкающим — женщина со своим то ли смущенным, то ли возмущенным лицом. Перестали идти повестки в суд, перестали ходить ко мне играть.

Эх ты, Blutner, ты когда-то Моцарта любил… наступает глухота паучья…

Мария Николаевна не играет ни на чем, а как она стала владелицей благородного Blutner-а — это занятная история, Киш рассказывал. Дед Захаров, что называется, вышел из народа. В нужный момент поднял какое-то восстание и был впоследствии Советской властью не забыт — пошел наверх. Вершиной этого восхожденья было хозяйственное представительство во внешнем мире. Он был направлен (уже с семьей) в Англию, так что Тимофевна в 3 года говорила только по-английски. Но дед Захаров был отозван и, человек хозяйственный, возвращался с большим багажом, в том числе с кабинетным роялем. Дед Захаров был рано посажен. Отсидел 17 лет, имущество, естественно, конфисковали. Вышел он, как говорил Киш, путем весьма сомнительным. Вернувшись, спросил, где его костюм, который он оставил в шкафу, и портсигар — золотой что ли? Похлопотал, реабилитировался и начал жить-поживать, делая упор на молочных поросят от Елисеева, которых готовил сам, консервировал белые грибы и измывался над женой. Пока дед сидел, Мария Николаевна и дочь были ЧСВН и хлебнули, что этой категории полагалось. При этом горькую судьбу Мария Николаевна вымещала, бия дочку по голове, но в коммунистических идеалах не разочаровалась. Когда же муж вернулся и реабилитировался, она обратилась к родной власти насчет того, чтоб вернуть кабинетный рояль. Добилась положительного заключенья и была запущена в обширное подвальное помещенье, где, как в стойле, содержались музыкальные инструменты репрессированных. Все-таки до чего чисты чекисты, не растащили конфискованное по домам! Но кабинетного рояля, несмотря на чекистские чистые руки, Мария Николаевна не нашла. Она тогда — не будь дура — указала на Blutner-а, хотя Киш говорил, что совершенно случайно, ничего она ни в музыке, ни в инструментах ни бум-бум. Это была ее первая победа; вторая — та, что отсудила площадь у дочки и внука, а третья — похоронила мужа на Новодевичьем кладбище: не легко выбить. Дед умер злой смертью, от рака. Два года кричал криком. Проклял Власть и жену. Она же простила его и Власть простила и похоронила не где попало. Вот теперь глаза ее светятся: получить кусок от внука. Кусок внука, который можно пощупать. Он не пустое воспоминанье, он имеет вид и вес (большой), пианино все-таки. Голоса не имеет, ну что ж…

Следующим рейсом приедут за письменным столом. Я вынула из ящика все. Там все им враждебное. Вот синодик на фотобумаге — священники-великомученики, убиенные, замученные, растерзанные, утопленные, привязанные за волосы к тачанкам. 810 человек. Достижения Советской власти — 1917–1937 гг. Листочки с молитвами, писанными от руки.

Молитва Святому Духу

Царю Небесный, Утешителю, Душе Истины, иже везде сый и вся исполняя, сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наши.

## XXII. …НОЧЬ. ВСЕ ОБЩЕСТВО СВЕЧА

> …Ночь. Все общество — свеча.

> Но тень еще глядит из-за плеча

> В мои листы и роется в корнях

> оборванных. И призрак твой в сенях

> шуршит и булькает водою,

> и улыбается звездою

> в распахнутых рывком дверях.

> И. Бродский

А если ты улыбку ждешь — постой! Я улыбнусь.

И. Бродский


Киха-Кишуха, ты со мной целые дни, с первой минуты дня и до ночи. Отпусти! Или там быть или здесь — я же посреди!

Уеду в деревню.

Позвонила Кира: «Я не могу больше! Я на краю криза. Какой я работник? Я должна сдавать работу, я не сплю ночами. Они обнаруживают меня ежедневно, ежечасно, они обвиняют меня во лжи, в кражах. Они убили мальчишку, теперь над ним причмокивают! Они ждут убить меня и плясать на могиле, кровавые псы! Он не успокоится, пока я не сдохну, я мать его девки, но он будет бить меня, и они сойдутся на костях. Если я лгунья, квартирная воровка, сволочь — оставьте меня, не трогайте, не подходите! И почерк во всем этой кровавой бабищи. Телефонные разговоры, наведение мостов, встречи — я не могу, я не могу! У меня нет возможности бороться с ними».

Я: «Кира, бог с тобой, устранись, не живи там, живи здесь, а сейчас умойся и ложись спать». Она: «Ведь он источает отцовскую заботу, а завтра, забудь она туфли на его дороге, он будет ее бить смертным боем. Завтра Анатолий пойдет к Оле в больницу поговорить о литературе и музыке…»

Анатолий говорил со мной еще раз, нашел способ. Интересовался — последним временем его. — После Нового года с 13 на 14 января (ровно за месяц до конца) горько-сладкая ночь. Тогда я в последний раз пальцем вела по брови его. Это ли я стану докладывать Анатолию? И что ему надо, зачем теребит? Он бьется отменить диагноз? А выбор-то… как был так и остался: душевно-больной или подлец. Болезнь надо прощать, подлость — нет. Анатолий с Тимофевной согласны на подлеца (дело житейское), им не годится шизофреник.

Все пытались решать, кто ты есть на самом деле. Решать — катиться на раскатистой «Р» к непреложной истине.

Решить — колеса тормозят перед остановкой. Стоп: порешить. «П» прихлопнула «Р»; «Т» замкнула дверь. Смерть.

Дети Мои, горе Наше велико, посочувствуйте Нам. Поймите нашу печаль об отошедшем и умершем в Духе. И берегите себя, чтоб не быть такими.

В деревне. Ограбили! Вытащили архив, закопанный под избой! Деревенские: «Батька похож на няво, думали ен идеть, только посивел. Она платком обвязанная. Привезли водки помянуть, консервов, масла, сгущенки бабкам по баночке — от матки. Водку выпили у Кати. Она поставила еще вяна, и то выпили. Он сильно гомонил выпивши, а она плакала. Сказали, что Ленка яво выгнала, он болен потому, денег не зарабатывал, а Гуля за им ходила, и он с ей жил». Но я им не поверила, не услышала, не хотела знать. Я верила ему, мертвому — «Я очень верный». «А еще Шурка слышала, как тая Гуля евоного батьку папом звала. Сказала: пойдем, папа». Я могу представить себе пьяного, раскрасневшегося Анатолия, который воодушевился меня разоблачить, ее в уместных слезах вижу, но «папом» — от этого смешно. Бабка Пашка: «А они в летошный год, ты ишо не приехадчи, в бане вдвоих мылись, как с жонкой. Он мылся, а она к няму вскочила». Баба ты моя, спасибо, в ту осень не сказала мне. Деревня знала — никто ничего не рассказал. А теперь… в баню ту брезгую пойти мыться. Сердце горит. Я ревновала страшно, не только сердце — все нутро выгорало. Но живу… куда деваться от себя — живой?

Когда отправлялась в деревню, узнала про другую беду: мой дружок, еще с юнговских времен, попал в онкологию на Каширку. Да, тот самый, который научил капать коньяк в чай. Это с ним и еще с одним дружком мы впервые увидели Океан. Нас разрывало от счастья и от безумной молодости нашей, а Мир баловал. Нас покатали на почтовом катере по Золотому Рогу. Правда, когда заходили на остров Русский — загнали в трюм и задраили, чтобы шпионские наши глаза не углядели дальневосточной флотилии, спрятанной в скальной морщине — глубокой бухте. Мотор на время стоянки не выключали, и от вибрации нос чесался как сумасшедший — помнишь, Мишка? А потом взяли на борт рыбачки и при нас вытянули сеть. Ругались, что улов — совсем плевый — а там! И скат, и небольшая акула, и спрут — потрогать пальцем, ахнуть, отдернуть руку. Прокатили нас и дали с собой краба. Такого краба, как колесо от телеги — тащить тяжело. Мы ж голодные были. Вечером сварили в консервной банке клешни по частям прямо на пляже. Там и переночевали. Мишка, да и Юрка, острили, хохотали, для меня старались, и просто счастье катило, набегало, как волна. Помнишь?

Я уезжала, он просил писать. Это уже на Каширке, в отдельной палате. И вот большое письмо, оно должно было взять его как будто за руку, поводить по деревне, по лесу, по болоту. Письмо было отправлено, кончалось оно на слове «медведь». Мой друг замер бы и ждал — что же дальше? А там следующее письмо, и так далее. В общем, тысяча и одна ночь. Не знала я, что первое письмо уже опоздало, отправила второе… родственники отдали конверты после его смерти.

Письмо

«Как дни мои идут? Да понемногу. Вот вчерашний. Ощутив, что душа моя вернулась, я обозрела этот мир, подождала с час, пока зыбкое стало прочным. Я взяла соседствующего с подушкой "Фауста" и читала главу "Вальпургиева ночь". Начав ее вечером — не одолела, сраженная мерзостью картин и великолепием двух поэтов — Гёте и Пастернака.

Потом встала, пробежалась по росе, истопила печку, неспешно совершила весь утренний обряд и села с кашей за Доктора[6]. Надо сказать, что читала прозаический сельскохозяйственный цикл, но Доктор, по своему обыкновению, и из кучи навоза, совсем легонько оттолкнувшись, воспаряет к звездам. Кое-как поспешая за ним, я вдруг заметила, что доедаю уже третью миску каши. Как будто каша — это тот эфир, в котором продвигаюсь я через планетный круг к созвездиям Зодиака. Отставила кастрюлю в сторону, но стала терять из вида подошвы Доктора. Ну ладно, займусь лоскутным одеялом. Я разложила на полу цветные лоскуты и стала складывать из них будущее одеяло, но и советы Доктора запали глубоко. Я мечтала о том, что достану коровий рог, набью его навозом и зарою. Где бы раздобыть мочевой пузырь красной дичи, чтобы наполнить цветами тысячелистника и тоже зарыть?.. Еще нужны свиные кишки, лошадиный череп… Собрав веселенькое одеяло, я направилась в деревню к бабке Катьке шить на машинке. Это ж бабки Катьки незадачливый зятек избушку нам отказал. Горькая вышла избушка. Бабка Катька встретила на крыльце и сказала: "Погоди, я Чайку выгоню, а то насреть во дворе". Катька большая аккуратни ца. Угнавши Чайку, Катька начала гомонить с Пашкой (между ними дом и еще пустырь), но им это было в самый раз. Они обсуждали Цезаря и Клеопатру (по телевизору накануне). И еще удивлялись, что сюжет совпадал. Наверно, около часа сидела я на крыльце и смотрела на гусиный куличик, испеченный на ступеньке, и ласточку, певшую на проводах свои песенки и кончавшую каждую из них соловьиным потрескиванием. У нее получалось деликатнее, чем у соловья. И все доносилось до меня, как тарабанят. Наконец пришла Катя: "Что же не открыла ты, вон ключ в застрехе".

Пока я шью, к Кате приволоклась бабка Пашка. Они стали лоскотать и всем косточки мыть, а я их музыку слушаю, нравится мне. Вдруг проехал грузовик. Катька с Пашкой побегли на крылец — узнать — кто? Бегут назад: "Ленка, бросай! Васька проехадчи, рудоль табе повез. Может, в речке стрянут и догонишь". Бабка Пашка вмиг состряпала мне зеленую бутылочку самогона, заткнула газетой, я отправилась.

На технике в 12 колес Васька пропер речку, паханое поле и выкатил к дому. Пока я добежала, он уже похаживал, покручивал замок. Лицо его припухло и посинело сильней, чем в прошлый раз. Переносица была разбита. "Лена, принимай товар, потому я такой человек, что люблю как сказал, так и все. Но извини, рубероль пока пять кусков, больше не достали". — "А зачем ты, Вась, пять вез, уж зараз бы машину гонять!" — "Это, Леночка, нам нипочем. Но ты не бойся, все сделаем тебе, потому, я такой человек". — "Вась, а что-то стало с тобой, вроде как припух". — "Да, выпил сейчас у матери 100 грамм мимо ехадчи". — "И сразу распух?" — "Уставши". — "Ну ладно, только аккуратно разворачивайся, у меня тут посадки — рябину не задави". — "Я их даже всех дома порубил, рябины эти, давай зайдем в дом… Ну, как живете? В воскресенье, между прочим, День молодежи. Могу отвезть вас в Андреаполь погулять". — "Мне уже не надо. Спасибо". — "Что же, разве старухи какие?" — "Вась, налить, что ли?" — "Нет, постой. А дело промежду прочим такое, что в организации, где я брал для своих рабочих, дороже, так что я на свои брал, даже занимал, между прочим, в столовой. Так что вот, еще добавить надо". — "Вася, я тебе дала 50 рублей, а куски по 2,90, ты 5 штук привез — и тебе не хватило!" — "А в организации для своих рабочих дороже: по 4,10, а рейки здесь куб, а то и боле". — "Вася, кто ж тебя гнал в организации брать?" — "А в магазине уж год нету". — "Вася, есть. Все берут в магазине. Ладно, сколько тебе?" — "15 рублей". — "Вот тебе 10, больше нет у меня". — "Ну, хоть 100 граммчиков нальешь?" — "Налью".

И назад меня отвез на этой махине, единым смрадным духом, перед Катькой спустил вниз. Катя: "Ну, что?" — "Так и так. Только он не велел говорить в деревне, чтоб было между нами". — "Ой-ёоо, обдурил бабу! Во, какие ахиристы! Вот я крыла…" — "Тетя Катя, побегу я к поезду, письма сдать в почтовый вагон". — "Ну беги, вон щей моих похлебай, а то не емши…"

Сумерки, дождик мелкий, бархатный. Вот он, колокольчик, развесился, на нем первый цветок раскрылся во всей округе. Это началось лето, а то все весна тянулась до середины июня. Да и сейчас-то лето мокрохвостое. В пойме зонтики белые сквозные и гречихи розовые, как девушки. А бывают цветы мужчины. Люпин, например. Хвост у него, как у кота. Вот брошенная сторожка и заросший переезд. Железная дорога запахла своим: насыпью, унылыми цветочками и тоскою железною, дорожною. Вот и место то, где сидели мы, схвативши друг дружку: я, спрыгнув с поезда, он прибежал вдоль рельсов, размахивая руками и бородой. И плакали от счастья слезами. Заросло по грудь, а тогда была травка маленькая, кудрявая — осенняя. Стою под деревом, жду прибытия, дождик крапает. Кто мимо ни пройдет — спросит: "Куда собралась, кого встречаешь?" — "Никого". Мужик в плаще перетащил велосипед через рельсы. "Здрасьте, где-то, однако, видел я вас. В Андреаполе живете, в Гладном логе бывши? Так где же вы? А-а-а, ну тогда ясна. Мы еще на тракторе мимо ехали, а вы шли с мужем. А правда, что муж ваш умёр?" — "Правда". — "Мне сказывали, асма. У мине у поросенка тоже асма была. А чего ты здесь, курносая, одна че ли? А сказывали, Машка твоя жила тута. А я тетку встречаю, на свадьбу". — "К тебе, что ли?" — "К сестры, а я разведши". — "Что так?" — "А я ее с тестем застал". — "Так бывает?" — "Да, и теща тута — все. Я побег за им, бил яво, но убивать не стал. Три месяца прожили. А ты, чаво, взяла уж сабе?" — "Дурак ты". — "Почему?" — "Не знаю".

Пришел поезд, протянула свои письма, теплые из-за пазухи, и назад, семечки грызу. На станции мне в ладонь всыпали, а они некаленые, не грызутся. Дошла уже до сторожки, слышу, сзади шуршит. Собеседник мой. Пропустила вперед, обогнал, остановился, слез. Ну, так и есть, будет вязаться. "Ну, чаво, курносая, дорогу знаешь?" — "Не по пути нам". — "Как же, я с Гусаров". — "На Гусары дорогой ездят, а что ты тут по шпалам болтаешься?" — "А может, я энти шпалы сам клал!" Иду, обхожу его то по рельсам, то по траве, то спереди он, то сзади. Наехал на меня велосипедом. Толкнула его озлясь. Сел и уехал вперед. На переезде остановился, сидит, ждет. Как же мне распутаться с ним? В лес побежать? Он свой лисапет не бросит. Но неохота бежать и сыро. Он опять завел: "Эй, чаво мене обходишь, пошли перекурим, а медведя стренешь в лесу, не боисся?" — "Убери руки!" — "Ну, куда же вы уходите? А встренете в другой раз, вам неприятно будет… Ну погоди, я те встрену, я те… я те…" — и все слышно было вслед с насыпи, а я уже полем. Лесок, мох начался, и голос наконец заглох. Дождь утих. Все еще не стемнело как следует — 23 июня! Очень тихо. И меня не слышно по мягкой тропинке в резиновых сапогах. Но… хруст какой-то сбоку, треск. Кто-то идет украдкой. Не мужик ли?

Медведь! Впереди меня черная зверина — по грудь мне — да спокойно стоит полузадом., но дорогу запер — не обойти! Как вдруг крутанется! Да прыжком в лес — и пошел ломать-трещать… Сила страшная! Стояла ли я перед ним, или шла как заведенная — не помню, только онемела. Прошла всего шагов пятнадцать и лапищу узрела-нащупала — в грязи отпечаталась, и еще когтями рванул землю в полете с поворотом. Пошла дальше, и сбоку все треск-треск-треск — вдоль дороги, что ли, крушит? А я держусь к другому краю дороги… Выскочит, я крикну, напугаю его — воздуху набрала… Так дошла до березы, которая на развилке, как свечка тает, сбежала, на пойму, мосток, мимо Полонят (дед у них был Аполлон. "А" отвалилось и "л" отвалилось, остальное все цело). А мне и нипочем, и даже не страшно.

— Пашенька, не спишь ты еще?

— Не, дятенок, прилягла чуть. Ну, сказывай про Ваську.

— Постой про Ваську, сейчас на станции мужик привязался.

— А ты пошто гомонила с ым?

— Он сам пристал.

— А ты спросила, чей он, откудова?

— Да на что мне?

— Вот бы все прознавши…

— Погоди, что дальше было, захожу только в лес…

Бабка Пашка, голубка моя, дернулась на слове "медведь", побледнела и в окаменелости дослушала до конца. Только когда рассказ мой вышел на луг, здесь словно отпустило ее.

— Ванмись, — сказал она, выдохнув (уймись, значит). — Ну пошто яму итить за тобой?

— Пашенька, я же видела его как тебя!

— Етим стопишком батька мой ишёдчи привидень стренул, дак — идет и поет. Батька шибче, и ён шибче, ён помедлит — и ён нейдет. А батька вышел из лесу суда к Тимохину концу, сел-от на камень и ждал: фуй он вышел — ня вышел — во-о-о-т.

Хотела я сказать бабке Пашке: видать, вина опивши шел батя твой, ну пошто привидень будет ходить за им и песни петь? — увлекаясь ее диалектом и интонацией (словно реченька журчит), но смолчала, постеснялась сфальшивить. Паша не возразила бы, только глазом бы сверкнула — сразила, чтоб я сробела, городская, и не старалась бы…

— А теперь сказывай про Ваську.

— Так ежели я тебе скажу, ты мне опять в глаза плюнешь! (В прошлый раз мы шли с нею рядом ко мне на хутор, и она боялась, что меня обокрадут: "Манька-партячейка со своим Володьком-фуётьком, потому что на этим концу они дровы резали бабке Катьке, а Славка Манькин, на лисапете ехадчи, кручки в ряке смотреть, так уже, наверно, все отшаривши". Когда я сказала, что и двери не заперла, вот тут-то она в сердцах и плюнула мне в глаза.)

Но рассказывать про Ваську пришлось. Втайне надеялась я, что сижу далеко — не долетит. Она на постели в ночном платьишке, не снимая головного платка. Концы его должны были закрывать зоб, болтавшийся у нее на шее, как дыня-колхозница. Этот зоб всю плоть из Паши в себя втянул, оставив одну лишь просторную кожу. Так вот, сидела она на своей торжественной постели, а я на табуретке — между нами круглый стол. В общем, как я ни остерегалась, в кульминационный момент, когда дошло до новых 10 рублей, она плюнула и достала. Отматерила меня минут за 20, а тогда уж пошли прожекты, как бы она ответила энтому Ваське, как бы ловко обставила, чтобы не платить вперед денежки, а когда все поделал, разобралась бы (рассчиталась бы) вяном, да как бы яво обсрамила, сказавши: "Ну что, Вася, ты меня., а я тебя вот чаво… Во-о-о как надобно с ым! А ты приехадчи, московская, хотя кого-нибудь из ых…?Вот, доча, лихонько моё, да ён, шешка окаянной, врах нямилый, а ты не бодра. Дурак ты дурак". Я почувствовала небольшую слабинку и подтвердила с готовностью: дурак и есть. И еще много раз пришлось мне это признать, пока я распрощалась и отчалила в туман. Он потопил все, и, только зная наизусть дорогу, шла я бесшумно и быстро домой, определяя место больше по запаху: миновала Катин двор — наплыло благоуханье набросанных дров, что Манька с Володькой рубили еще до тех выборов, потом волной цветущий дудник, дальше мокрый тополь сладко, с поля — навозом, рекой… В кустах, знакомых мне, завиднелись светляки. Я их знаю еще с тех времен, когда провожала на поезд… Вдруг крик сзади, топот, и догоняет меня… Тонька! и руками машет, а сама пыхтит от бега и совсем нагая. Только волочит за собой какую-то лохматую шкуру или тулуп… — "Эй, стой, стой ты! — За руку меня схватила. — Задохлась я! В баню иди! Мы отмылись уже… Я из бани прям…" Я пошла, какая-то покорность во мне явилась, а Тонька — такая радушная, такая пьяная, вся нараспашку вот до того, что голая неслась за мной. Тело белое-голубоватое (луна подсветила), мосластое. Только лицо темное в седых лохмах облипло, и руки, как коровьи копыта, от работушки крестьянской, женской. Довела я ее до избы и в дом. Там кисло пахло в темноте. Я ей: Тонь, ложись ты, куда тебя голую после бани носит, простынешь… А она и слышать ничего не хочет, собирает меня в баню. В темноте на фоне окна нарисовался черным Пархаль. Он на минуту перхать перестал, прохрипел полматюка и двинул костистой рукой — попал точно. Тонька отлетела в угол и осталась там без движенья, стихла. Я пошла снова тою же дорогой. На небе высветился лунный крест в блеклой радуге. Поспешаю, и тут зашуршало у меня за спиной, я чуть вздрогнула — и обнаружился Мухтар, который теперь обычно меня из деревни провожает. Старый Катькин пес (Катьку-то в глаза зовут тетя Катя — она баба дородная, и сыном Колем она гордится: он в Пёно в райкоме, а дочка тоже есть — врач — "геолог по родам", ну и хозяйство справное) — так вот Катька — хозяйственная — Мухтара спустила с цепи впервые за несколько лет и кормить перестала. А он все не набегается, как полоумный носится по всем дорогам. Драный, худой, и зоб у него болтается, как у Пашки. Ткнул носом мне в ладонь, побежал вперед и вдруг узнал на дороге о чем-то — зарычал, отскочил, залаял заполошно и поскакал назад в деревню. И долго оттуда слышен был его истошный лай. Кто оставил тут след свой, запах, не чуемый мной — медведь или приведенье? Еще бесшумней, еще легче я вперед и, перебредя по бревнам, увидела свою избушку… как будто в кладовочке брезжил свет… Вальпургиева ночь… Но нет, темно. Намотала веревку от ключа на руку, открыла замок на ощупь. Вчера ключ ускользнул от меня и в маленькую дырочку, как змея, ушел в подпол. Я шарила его и проволокой ловила… Но вот дома я. Темно, тепло. Спички под рукой, зажгла 3 свечи и улеглась в свою постель под тулуп — читать безумье Маргариты».

Так летовала одна, в ягоды ходила (здесь не говорят «по ягоды»). Ягод была прорва, деревня не ходила в эту сторону, боялись медведицы с медвежонком. Следы на дороге действительно говорили, что вот шла она туда, а медвежонок по грязи и туда, и сюда, и опять туда. Потом его след куда-то делся, видно, поддала она шлепка, так что он улетел, а где приземлился — не видно. Вся малина и черника-голубика нам на троих. Поработала на сене с бабой Пашей: она косила, я сгребала.

Приехали как-то молодые антропософы, помогли бабе Паше окучивать картошку. Мне распилили двуручкой поваленные столбы — будут сухие дрова. И опять тишина. Только ночью грохот — крысы хороводом вокруг русской печки.

Тополь рос подле дома, все забивал побегами. В первое лето Киш не давал мне его рубить, злился, что я перед окном корчевала хлысты-отростки корневые. Что он ему дался? Я насажала елочек, дубки уже росли, рябина. Теперь я решилась поднять на тополь руку: «Я срублю тебя!» Ходила с этим весь август. Наконец Ваня-Кубарь спилил его бензопилой и порезал на чурбаки. Тут и стало видно, что сердцевина — гниль, труха. Завалил он все, ни пройти ни проехать. Дети мои были здесь, с Егором отчаянными усилиями рубили и пилили мы сучья, и в каждом сучке была гниль. Две недели мы вместе трудились, а я оставалась позже и одна до изнеможенья каждый день сражалась с гидрой. Васька на тракторе помогал, тетя Катя со своего покоса изводила молодые побеги. Гнилая сердцевина, как и у главного ствола, а живучи!

Подкатила осень, унесла меня как желтый лист на асфальт…

## XXIII. ХОЧЕШЬ ЦЕЛЬНЫМ УЙТИ

> Хочешь цельным уйти

> Да из женских тенёт —

> По счетам не плати,

> Своди с совестью счет.

> М. Цветаева

Косой зигзаг, последний пируэт —

ложится лист,

распластан на асфальте мокром.

Затем, чтобы Господь смотрел…

Он, приподняв седые брови,

разглядывает долго, каждый —

о Господи, и я стою здесь на асфальте мокром,

взгляни и на меня!

Е. А.


Машка с сатанинским хохотом сообщила новость: Гуля ходит, веселится, всем выказывает свое счастье. Она понесла от него. Он из могилы совокупился… Не я, не я! У меня в чреве пусто. А у нее. а у нее этот ужас, которому нельзя на белый свет! К людям нельзя! Господь меня уберег, но скотство, скотство! Чистота, отмеченность — всю шелуху к чёрту! Какой там кармический узел, таких узлов на нем намотано! Я — бусина, нанизанная на его нитку, эпизод. «Я очень верный», — так застенчиво, робко было сказано, даже взглянуть не смел.

Когда похоронила его, верность не похоронила и говорила про это всем, как заведенная — чист, чист. А все уже знали и глядели на меня со всех сторон. Зреет принц-бес, что получит в наследство — талант? Или траченую всеми болезнями, разлагающуюся плоть, или черную душу? Или от матери оборотистость и интеллигентно прокуренные немолодые гены? Ее женское засыхало в девстве, и вот она ходит и говорит всем, что наконец поняла — вот истинное счастье и занятье женщины: не диссидентское сухоутробие, не самиздатская литература, не вычислительная техника! И люди благоволят ей, и Тимофевна веселится и ведьмует. И его — провидца — Мир вознес!

Если он смотрит сейчас из лунных сфер на всех оставленных, может быть, ее ликованье ласкает его душу, а может быть, боль моя питает его жажду делать больно? Но если бы он жил, то ярость против нее и младенца была бы похлеще, чем против меня, чем ненависть отца к липким лапкам ребенка. Но он удачлив, ни разу не попадался: ни бабке с пьянством, ни с ворованной колбасой в самообслуживаньи, ни КГБ с фотоаппаратом. Ни с детьми: кто-то делал аборт, кто-то внимал голосу разума. И вдруг попался… Нет, вышел сухим из воды, умер раньше, чем узнал счастье отцовства. О желании родить наследника он говорил каждой женщине, шутливо и мило, одной, другой, третьей — и мне… Может быть, сказал и последней? Нет, в это время не было у него в запасе сладкой улыбки. Он зачал в шизофренической злобе, в бешенстве, в желании испепелить. он ласкал ее! Кто родится от этого зачатья?

Плачу я, схоронивши его еще раз, затоптавшего гнездо ремеза. Убрала портрет — не могу смотреть. Обман, как позорный колпак, надет на меня и на нее. Если обман был давно, со злосчастной осени в деревне или еще раньше, то он больше сдвинут на мою сторону, на мое ухо. Если это в свой день рожденья, когда, задыхаясь от злобы и пневмонии, тащил свой гипсовый бюст и садился на снег, и за 10 дней до смерти сыгралась собачья свадьба, то позор на ее сторону. Но язвит оно меня. А честь моя, ее, его — ничто в сравнении с новой жизнью, и горят глаза роженицы, и Тимофевны, Анатолия — они получат! Как бабкины светились — вырвать клок умершего. Гипсовый бюст, пианино, рабочий стол — это ли не прочерченный в перспективу путь? Как предусмотрительно выкрали деревенский архив!

И вот все они ждут, затаив дыханье. Они прячут от людей страх, но он отравляет им кровь, отнимает силы по ночам. Они видят его в глазах друг друга и отводят взгляд. Они измучатся, ожидая известья, они выдохнут, только когда увидят своими глазами, но новые новости будут подползать к ним, как серые звери, все крупней и страшней.

Он отомстил мне в меру любви. Сколько дал счастья, столько отмерил муки! Ей, последней, досталось на медный грош, а проклятья, может быть, на всю жизнь. Но пока не видно явственно, она свой восторг кричит во все телефоны.

Есть еще другое дитя: читают рукопись романа и дают друг другу на 3 дня. Мне говорят: «Вы-то знаете!» Стало самой мне понятно: не хочу, чтоб читали, чтоб были в восторге. Не хочу его продолженья в плоти и в слове (славе). Все обман. Я пылала сохранить его людям — они выкрали его, чтоб не сожгла. Смотрели вперед!

Черный, я не молюсь больше за тебя! Черный дым, чад вслед за тобой…

Мне бы веселиться — расхлебай, что заварил! Тяни за собой ядро на ногах в кармическую дорогу. Кувыркайся — там не вывернешься, не обманешь. А она не виновата. Я вижу ее улыбку, ее лицо очень темной нечистой кожи, глаза, полуприкрытые веками. Это лицо доставляло мне раньше внешнее неудобство, шероховатость для глаз. Вечная сигарета в черно-коричневых губах. Может быть, и нёбо у нее черное!

Он питался, подпитывался ревностью оставленных. И мне рассказывал сам. Зачем? С улыбкой. Говорил, что прежнее было легковесно, что прежние были. Только наше насовсем, наше настоящее. Может быть, и сам видел долгую и праведную жизнь. Вот строил дачу, увлекся заготовками на зиму, грибы-ягоды. Соорудил капитальный погреб на балконе. И в этих делах выглядел взрослее и рачительнее моего старого мужа. Семьянином.

Убереглась от подстроенного столкновенья в деревне, оттягивала отъезд, выжидала, не зная почему. Вот она, встреча, когда я выкинула с поезда корзинку и спрыгнула к нему в руки, и не вспомнила на том откосе собрать свои конечности, а только глядела в глаза, нюхала одного лишь его запах, коленки линялые, и плакала от счастья. Разве возможно, чтоб она стояла тут рядом? Как хорошо, дождалась ее отъезда.

Я носила золотое колечко на левой руке. Это уже давно. Когда меня спрашивали, почему на левой, говорила — я вдова — и смеялась, никого у меня тогда еще не было, ни живого, ни мертвого. Это колечко, узенькое, бабушки моей двоюродной — Леночки. Оно как-то передавалось людьми, пока ее проволокли по лагерям. Было оно в те времена уже вдовьим. И вот я одна напротив Мира, как в зеркале: у всех на правой, у меня — на левой. В зеркальном я отраженье ко всем.

Но я живу и могу начинать с нуля. Я еще живу. Прошло. — считаю месяцы и дни с того вечера, как сказала ему: «Где бы ты ни пропадал, где бы ни скитался, когда придешь, ты будешь наш. Ты наш насовсем». Он: «Нет! Нет! Это вы мои до конца моей жизни, навсегда». Обнял и потащился прочь.

«Тебе не больно?» — спрошу, но молиться не могу.

Он не принимает поминанья. Николавна давала поминальный список. Может быть, он хочет двинуться дальше, а я держу его? Я хочу отпустить его. Я хочу освободиться, бежать от них от всех. Не думать. Мои дети имеют отцовское сознание и наследники отцовского духа. Они стесняются меня. Я не хочу больше жить с собой, не соответствую жизни. Отпусти в конце концов! Четверг. Через 2 недели будет 9 месяцев со дня смерти.

Сегодня пятница.

Сегодня суббота.

Она родила с 3 на 4 ноября. Назвали так же, как его. Узнала Кира. 4 ноября. Этот день — 4 февраля! День его рожденья в сотый, тысячный раз я его вижу и пишу все про то же в общей тетрадке. Я пишу, будто составляю тот урок, руки дрожат, он стоит надо мной. Жилы вздулись от ингаляторного отравления, от иглоукалывания, он их показал. Потом потащил все из дверей, Олю с температурой допустил помогать себе. Я позвонила матери после работы, она сказала, что встречала его в метро. Неужели он в метро вез гипсовый слепок и мешки? Она сказала, что он не контактен.

## XXIV. БЫЛ К ИИСУСУ ПРИВЕДЕН РОДНЫМИ ОТРОК БЕСНОВАТЫЙ

> Был к Иисусу приведен

> Родными отрок бесноватый:

> Со скрежетом и в пене он.

> Валялся корчами объятый.

> — «Изыди, дух глухонемой!» —

> Сказал Господь. И демон злой

> Сотряс его и с криком вышел -

> ……………..

> Не так же ль духом одержима

> Ты, Русь глухонемая!

> …………….

> М. Волошин

Все тот же чад, угаром тянет…


В эту зиму ветер как сквозняк. Много раз переезжала с группами взрослыми. Детские группы возникали в разных концах города. Кому-то говорила, что не могу с детьми, не должна работать с детьми, но звали, просили. Купила ковры. Так Алексеева во времена оны имела свои ковровые дорожки желтые, как стерня ржаного поля, — на целый зал. Их чистили и убирали после занятий нанятые люди. У меня не было нанятых людей. Я таскала и раскатывала сама на целый зал для детских занятий. И все продолжала возиться с детьми, и все искала пианистов, и катилась по старым рельсам. Дома много бывала Оля. Если уходила к себе, то звонила. Рано утром: «Алена, что вы скажете по поводу такого сюжета: вчера в 12 ночи в метро сидел человек. Я подумала, что он подойдет ко мне. Уже на улице я услышала шаги, он бежал, окликнул меня, мы заговорили. В коротком разговоре он сказал, что ждал меня, наша встреча предсказана и он чуть не пропустил меня. Узнал по необычной ауре — породистой, как он сказал. Такую ауру он видел 20 лет назад один раз. Это гениальность, но в ней есть цвета мрачные, свидетельствующие о тяжелой наследственности. Задал вопрос, чего я больше всего хотела бы — идеального мужа, идеального ребенка или идеального творчества. Ну, если основательно подумать, я сказала — творчества. Просил записать мой телефон собственной рукой в его записную книжку. Он сказал, что он маг, один из 3-х сильнейших в стране. Дал свою фотографию, телефон и сказал, что мы увидимся, он будет играть в моей жизни большую роль. Слова не передают впечатления от него, главное в другом. Я конечно никуда не пойду, об этом и речи не может быть, но по телефону интересно про него узнать». В тот же день он позвонил, и она пошла. Потом Кира настояла, и была у нее встреча с ним в метро. Он опоздал на 45 минут, шел еле-еле, закрывал рукой лицо. Кира ему навстречу: «Да откройте же ваше лицо, я хочу видеть его!» Он: «Я не прячу свое лицо, но я вижу больше, и мне неудобно рассматривать вас слишком подробно. Да, я имею намеренье жениться на вашей дочери. Мне было открыто виденье ребенка, еще не зачатого. Я искал мать этого ребенка и нашел. Ваша дочь подобна запечатанной пещере с драгоценностями. Она может так и остаться с этими нераскрытыми способностями. Я помогу ей раскрыть их. У меня есть недостаток — я фанатичен, но я буду идеальным мужем. Я абсолютно добродетелен, но я не теплый человек, около меня никто не согреется. Я не очень долго проживу на свете…»

После этого он на свиданье с Олей: «Зачем ты свела меня с матерью? Зачем ты повергла меня в публичный дом ложных ценностей?» Эта встреча была на Тургеневской, потом шли по каким-то улицам, и он подарил ей сад: «В этот сад ты будешь приходить, когда меня уже не будет. Он станет твоим любимым местом». Я: «Оля, где же там сад у Тургеневской?» — «Он есть там около Сельскохозяйственной академии». — «Около Тимирязевской? Это на другом конце Москвы, километрах в 20-ти!» Оля: «Да? Я не помню. мы очень скоро до него дошли». Он говорил: «Неужели ты думаешь, что мне нужна женщина? Неужели я не мог бы под гипнозом все сделать за 5 минут? Нет, мне нужна абсолютно свободная воля. Но в тебе есть неизбывное зло». Все мое собственное он называет неизбывным злом. Он сказал, что нельзя мне простить мое упорство в первую ночь. Тогда было благоприятное стоянье звезд. Ему 35 лет, он родился в Арзамасе, живет с матерью, композитор. Музыку пишет лучше Шопена и Рахманинова. Бах иногда достигает его высот. Слушающие валяются в истерике, а если остаются сидеть — это говорит не в их пользу. Живет на пенсию матери — 120 рублей, 60 рублей ему слишком много, он не может истратить столько денег. Сказал, что засадит меня за настоящее чтенье — Каббала; это для начала. Но если я уйду от него, то в какой же серости утону! Он архат. Не исповедует никакую религию и всего достиг сам, а говорит, как будто переводит с другого языка, конструкции не русские». — «Оля, зовут-то его как?» — «Юрий Петрович Коваленко».

Оля исчезла на ночь, не позвонила, Кира не спала. В 12 дня пришла Оля с большими новостями: «Видела необыкновенно чистых молодых женщин, была в необыкновенно чистой атмосфере, на квартире в Кузьминках». Он был с ней до 4-х ночи, потом отвел к Юрате, сказал: это королева. Слова его полны необычайного смысла, и глубина их не прозревается до конца. Даже то, что говорилось между прочим, было полно значенья. «Запоминай все, — говорил он, — потом поймешь». Я: «Как же ты смогла сутки прогулять и не позвонить матери?» — «Там было очень напряженно. Там нельзя было скрыть ни мысли, ни помысла. Он произносил мысль, когда она еще не родилась у собеседника, а только имела намеренье родиться. Когда мы ехали потом в метро, я, совершенно измученная, думала: черный или белый? Он: «Что, думаешь, не сатана ли я?» Он зовет меня поехать в Прибалтику на 4 дня, но об этом не может быть и речи».

Ю. П. был приглашен домой. Кроме того, поговаривали о том, что он придет как будто к нам (их дом, Олин-Кирин, почти переместился к нам). Его обрадовала моя фамилия, он сказал: «Это потомки славного шведско-еврейского рода оккультистов». Выразил желанье познакомиться. Ответного желанья не было высказано, и визит состоялся в родительском доме. В назначенный срок семья была в сборе, и еще присутствовала Танечка, Олина подруга по Костроме, а Кострома — место жительства Олиной бабушки и место летнего времяпрепровождения. Был еще юноша Андрей, Олин костромской поклонник, который явился оттуда в Москву, чтобы учиться в институте и быть рядом с ней, но, как объяснила Кира, Оля обдала его таким холодом, что он согласился на общежитскую потаскушку. Однако в доме бывал и еще на что-то надеялся.

Ю. П., пройдя, предупредительно поздоровался с отцом и спросил, не помешает ли. Отец прямого участия в затее не принимал, сидел в своей комнате. Перед Ю. П. разложили фотографии, он аттестовал всех: бабушка — носительница традиции, звено рода, которое не мешает прорастать сквозь себя ветвям вверх. Бывают такие вершины рода, через которые не пробиваются потомки и начинают снижаться, бабушка не из них. Кира — среда, почва, вся традиция. (Наедине сказал другое. «Я понял, на чем ты теряешь скорость: твоя мать — вязкая среда». Но дочь не преминула матери это передать.)

Об отце: «Абсолютная жестокость. Полное отсутствие сочувствия». Потом схватился за блеклую неудачную фотографию Андрея: «Это что за мальчик? Это абсолютная бездарность, однако может угодить в удачную судьбу и сделать карьеру за чужой счет». Танина любительская. Оля: «Это Таня, моя подруга вот с такого детства, очень чистый человек, с трудной несчастной судьбой». Танечка сидела на кухне, пока велись разговоры про нее и остальных в комнате. Ей хотелось увидеть Ю. П., рассмотреть его. Оля ей рассказывала. Но он ушел и уже из двери вернулся, заглянул Тане в глаза, даже дотронулся до плеча (необычайно!) и сказал: «С вами я прощаюсь, а с моей будущей женой — нет». Оле на улице: «Если уж ты хочешь дружить с этой девчонкой, так будь же с ней княжески строга!» — и еще: «Как там нечисто! Там обитают лярвы. Но вскоре все разрешится. Придется мне впрягаться в это дело, но мне это стоит неимоверного труда». Когда они вышли, Кира: «Поразительно, поразительно! Он дает не просто характеристику, но фигуру судьбы! В каждом слове бездна мысли! Он открыл мне истинную сущность моей матери и освободил меня наконец от Анатолия. Я свободна, я совершенно свободна! Конечно, я вязкая среда в том смысле, что женщина должна быть устроительницей дома и продолжать род. Но кто, как не мы, можем быть основой, на которой мужчины, неся творческое начало, строят? Если не эта вязкость, то будет разрушение. Но он признал, и я почувствовала, что мы с ним несовместимы, у нас все разное. Это же смешно: «Поешьте, пожалуйста, выпейте чаю. А… вы йог, ну тогда с изюмом, пожалуйста. На голове постоять — пожалуйста. Нет, он конечно музейная вещь, он не должен быть скрыт в квартире».

Оля не доучилась, бросила ходить в школу. Ее устроили на работу по знакомству. Что за работа? Что она там делала? Ю. П. непрерывно звонил ей на работу, домой, мне. Я уже не хотела брать трубку, но… Кира: «Ха-ха-ха, все кончилось, какая глупость, приду расскажу… не могу… мы с Ольгой смеялись до упаду».

Она не выдержала до конца рабочего дня, ушла из своего Института стали и сплавов (доктор наук?!). Принеслась: «Ю. П. звонил мне 7 раз на работу, требовал встретиться немедленно, на Почтамте. Сам опоздал, но появился — походкой верблюда — медленно. Наклонился к руке.» Кира погладила его руку о свое лицо (Это ж Кирка! Ее порыв навстречу чему попало, дурацкая праздничность чувств.) Церемония на фоне кипения Почтамта. Кирка изобразила в лицах, кто что орет в кабинках междугородних переговоров. В это время стали стекаться апостолы. Появилась девушка, тоненько затянутая пояском, с пышными, длинными, светлыми волосами. Линии лица изысканны, краски нежны. Ю. П. отошел: «Поговорите пока с Юратой». Кирка: «Юрата, ваше лицо так прекрасно, вы с полотна венецианского художника!» Юрата: «Да, в прошлой жизни я жила в Венеции, в услужении у художника. Я погибла рано, он убил меня, он был ужасный человек. А до этого я была богом, но меня низвергли, и теперь я на земле». Кира: «Но скажите, чем вы занимаетесь, работаете или учитесь?» Юрата: «Я думаю… о Боге». — «А давно вы так живете? Как вы жили раньше?» — «Я из Каунаса. Мама баловала меня и не давала мне ничего делать. Я никогда не мыла посуду, не чистила картошку. Мой брат делал это все, а я — нет. Меня хотели учить музыке на аккордеоне, но я не захотела. Я уехала из дома и вот теперь здесь». — «А скажите, кто этот Ю. П., как вы понимаете его роль?» — «Он Мессия». Пришел Ю. П., сказал: «Юрата-ангел». Была еще молодая девушка с приоткрытым от благоговенья ртом и хипповатый юноша. Ю. П. принес батоны и раздавал. Стали думать, куда пойти побеседовать Кире с Ю. П. Кира: «Пойдемте в академическую поликлинику, там в приемной можно посидеть. В проходной: «Мы к врачу Давыдовой…» Он был в черном долгополом пальто и в кроссовках. Разделись, он оказался в длинной белой вязаной кофте — чуть не до колен — с большим декольте. На голой шее цепь с Давидовой звездой. Кира — с крестом на шее. Она ему и говорит такие слова: «Моя нация находится в беде и разорении. Известно, что русское население сокращается. Я хотела бы видеть своего внука русским. И хотя мы лишены каких-либо предрассудков, но дочь воспитали в тех же традициях, она думает так же, хотя на нее иногда находит затменье, но она непременно вернется к своей среде». Это было сказано очень «с подачей», с жестикуляцией и модуляцией и еще, и еще, как с кафедры. Ах, Кирка, умеет говорить красиво!

«А какого вероисповеданья вы?» — «Я одиночка, до всего дошел сам. Скажу вам, что у меня есть недостатки. Но только я мог бы раскрыть многие способности Ольги. Она носительница многих пороков: эгоизм прежде всего — это роковым образом не даст развиться таланту и разрушит жизнь. Я хочу, чтобы вы были моей матерью». Пришла сестра: «Доктор Давыдова сегодня не принимает». Они вернулись на Почтамт.

Архаты ждали на прежнем месте полтора часа. Сидели на лавке. Ю. П. и Кира церемонно простились.

Мы с Киркой на кухне, она рассказывает в лицах, с хохотом, как сидели — один в звезде, другая в кресте. Я чищу картошку, она ходит по кухне, вышагивает, как страус, целует мне руку, мы хохочем. «Я дала ему возможность сказать все и спросить все, теперь я знаю его до конца, он полностью обезврежен».

Что я хохочу с ней, что я вообще в этой пьесе? Морок. Когда он умер, а этот жив… Ведь он умер, умер!

Кирка влезла в бумаги Анатолия, когда его не было дома, и раскопала в записках: «Ave! Лицо квадратное, головка тыковкой, чернявый, ни на кого не похож». Принесла на хвосте. Кирка уехала от меня, Оля приехала с ночевкой. Сидела под лампой на диване в красной кофте, как в царском пурпуре, холодного, безумного цвета. Твердила: «Он ищет Бога». Вот тебе и обезврежен…

После этого была еще история. Он звонит Оле: «Я работаю в метро на станции Колхозная. Приезжай, я ничего не ел. Она хватает рюкзак, Кира туда кладет тыкву, килограмм изюму, хлеб. Оля помчалась. Он звонит: «Оля выехала?» — «Да выехала, она должна скоро быть. Я послала вам тыкву, изюм… все йоговское.» — «Вы хотите меня купить? Я очень дорого стою. Вам не удастся. Вы напрасно думаете, что за тыкву…» — «Вот вы и показали зубы, собачьи зубы. Вы не особенный желанный друг в нашей семье, я послала бы любому, если он голоден. Я слышала по телефону, каким тоном вы разговариваете со своей матерью, вы дурной человек». Оля вернулась с последним поездом метро. Через день исчезла на двое суток. Кира звонила мне — я звонила знакомым. Сережа-антропософ сказал, что пора обратиться к властям и разыскивать через милицию. Кира не спит, спутала день с ночью, звонит мне: «Анатолий привел бабу, они накурили, у меня начался приступ астмы, он решает свои мочеполовые проблемы, он не может быть сторожем своей дочери…» Потом опять звонок: «Оля пришла, она не хочет больше с нами жить, она уезжает, вот можешь с ней поговорить». Ледяной голос: «Да, я слушаю вас, я уезжаю». Я: «Ты делаешь нечестие, ты ходишь по людям, по живому! Когда ты вернешься, ты можешь не застать здесь тех, кого ты любишь. Поезжай, но помни это!» Я бросила трубку, но спохватилась. Названиваю молодым антропософам Андрею и Сереже. Они: «Надо ехать немедленно». Адреса не знаю, звоню — телефон занят намертво. Тетке Нине — никто не подходит, по старому Киркиному телефону (откуда переехали, сменялись), он (алкаш), на счастье дома. Константинова 12/21. Андрей и Сережа с Арбата, я из Беляева: на двух такси погоняем таксистов. Надо было бы предупредить, чтоб Кира задержала любыми способами хоть на полчаса, но телефон был занят. В темном заснеженном переулке юноши уже ждали меня. Мы вошли. Кира: «Она уехала. минут 15». Кирка вызвала зачем-то Анатолия. Я дрогнула, я не видела его с тех пор, не хотела видеть, не хотела здороваться. Зачем Анатолий? «А! Сережа», — сказал он и пожал двумя руками (работали в одном Институте физики Земли). Андрюше — «Здравствуйте». Мне — скорбно-сумрачно. Пришлось протянуть. (В 3-й раз против желанья!) «Изволила отчалить». Кира: «Она поехала не с ним, а с Юратой, к ее родителям, а попрощалась со мной вот так!» Кира приложилась к моему лбу невещественным поцелуем. «Говорю ей: что же это, как к покойнику! Я еще жива. Вот с отцом ей велела попрощаться, она к нему зашла, сказала: через 5 минут надо уйти… поезд». Мы: «Во сколько, с какого вокзала? Куда? — «Ничего не знаю, вроде в 9. Она упоминала Каунас…» Мы вышли, оставив Киру с дурацкой улыбкой в драных рейтузах в обтяжку на бедренных валиках; Анатолия, тщедушного в домашней олимпийке и шлепанцах, — взгляд карамазовский. Кого из? И еще путался какой-то прилизанный друг дома. Мы поймали такси — на Рижский!

На Рижском узнали, что поезда 21.00 нет, 21.30 до Риги. До поезда час. Ходили по перрону, смотрели на чужие проводы, заглядывали в окна, стояли в дверях вокзала. Сережа сказал, что прошел черный, кудрявый человек с дамой под руку (он никогда не видел Олю, ну и, само собой, Ю. П.). Мы пробежали вдоль поезда еще раз. Поезд тронулся. Поплелись назад. Вдруг Сережа сказал: «Вон он тот». Тот стоял спиной один. Андрей пошел посмотреть лицо, тот двинулся тоже. Андрей ускорил, мы вслед. Я Сереже: «Он не догонит, он отстает». Сережа: «Андрей может идти в 3 раза быстрей, чем тот бежит». Мы неслись уже изо всех сил, впереди Андрей в джинсах, в курточке — почти идет, почти не спеша — коси-коси-ножка! А еще дальше невысокий человек в долгополом пальто, южная кудлатая голова без шапки. Они скрылись за углом, а минуты через 3 Андрей к нам навстречу: «Он ни разу не обернулся, бежал от меня как безумный, но я заскочил перед носом у него, когда он нырял в такси, — это не Ю. П.» — «Так что же он бежал?» Сережа: «Все, конечно, не случайно — дома на 5 минут опоздали, здесь нас Ю. П. обвел, этот подставной бегун…»

Андрей звонил Ю. П. на следующий день. Кира сказала звонить не рано: он ведет ночной образ жизни и поздно спит. Действительно, в 11 мать ответила, что спит. Андрей оставил свой телефон с просьбой позвонить. Позвонил, Андрей напомнил: «Я тот, кого вы встретили в июле на станции метро и дали свой телефон, помните, я был с Ариной». — «Да, я вас помню. Я дал вам указанье в астрале прийти в указанное место. Почему вы не явились?» — «Я имел причины, но сейчас я хотел с вами говорить по другому поводу, я хотел узнать про Олю». — «Про какую Олю?» — «Вы знаете». — «А! Почему вы?» — «Ответьте на мой вопрос, где она?» — «Извольте, в Каунасе». — «С кем?» — «С Юратой». — «Зачем она там, и какие ваши намеренья?» — «Она поехала по своему желанью. Юрата ее друг, человек чистейшей души, ее родители культурные люди, у них прекрасная библиотека, это артистическая среда. Она не видела Прибалтики…» — «Меня интересует не это, а ваши планы на нее». — «Я намерен жениться, но это уже вас не касается, Андрей, как, разрешите узнать, ваше отчество? Аркадьевич?» — «Да, но меня касается судьба Оли, потому я задаю вам вопросы, и хочу узнать, на каком основаньи вы повели себя так и сейчас заявляете свои желанья?» — «Это ее желанье и вполне свободное, совпадающее с моим». — «А кто вы по своим занятиям и вероисповеданью?» — «Я Христос». — «…». — «Христос имеет много воплощений, и я являюсь его воплощеньем». — «…» — «Если хотите, и вы можете считать себя Христом». — «Я должен вам сказать на это, что Оля не беззащитна. Она окружена людьми, верящими в единого и истинного Христа. Знайте это». — «Вы утомили меня, Андрей Аркадьевич, аудиенция окончена». — «Ну что ж, пожалуй…»

Кира в эти дни (10 дней) была очень оживлена, румяна, нарядна. Я назвала ее «черный бриллиант». Действительно, во всем черном, в ожерелье с гранеными камнями. Она поцеловала меня и сказала, что ночи напролет не спит, но поднимает себя за воротник утром и заставляет одеться во все лучшее. Выяснилось, что дала Оле денег «на звонки». Анатолий тоже дал 50 рублей. Я: «Так вы благословили ехать, вместо того чтоб стать в дверях и не пустить!» — «Что мы могли сделать? Она уже все решила!» — «Бабушка не выпустила бы ее. Бабушка бы спасла». — «Но она поехала с Юратой. Ю. П. здесь, и, кроме того, один очень знающий экстрасенс сказал, что она там в безопасности, она там отдохнет». — «Как ты можешь знать, что она и вправду там?» — «Она звонила оттуда» — «Ах, звонила, что же ты молчишь?!» — «Я забыла». — «А откуда ты знаешь, что Ю. П. здесь?» — «Он звонил мне…» — «Когда?» — «Позавчера раз 7 на работу». — «И что сказал?» — «Что надо встречаться». — «Ну?» — «И вчера мы встретились. Он пришел, еле-еле тащился и сказал: "Что вы делаете со мной?! Вы мучаете меня". Он действительно болен, это видно. Да, я думала о нем уничижительно в эти дни. Свиданье было коротким. Он сказал: "Я устал от вас"». Кира заговаривалась.

Собирались у нас, пили чай, ухаживали за Кирой. Оля несколько раз по телефону назначала ей свой приезд. Через несколько дней звонит Кира: «Она в Москве, передала через людей. Я дозвонилась Ю. П., и он сообщил, что она у него и счастлива, как никогда! Я подыхаю, я лежу с приступом, Анатолий с бабой, они накурили, я не спала ни одной ночи, а она счастлива, как никогда! Я потребовала ее немедленно». Через час звонок: «Приезжай, у меня отнимают Ольгу. Тут произошла драка, я ее отбила. Он придет опять. Я била его туфлей, я кричала, что он мерзавец, он кричал, что это его жена и она уйдет с ним».

Опять такси, опять в ночь. С другого конца едет подмога. Вхожу — у двери поперек порога лежит Оля в пальто, в сапогах. Кира: «Она спит. Она сползла как-то по стене, когда он еще был здесь, и заснула каким-то странным сном. Он кричал: «Ольга, пошли! Ольга, скажи, что я супруг. Вы не имеете права держать ее. Ольга, возьми паспорт, без паспорта тебя задержат».

В доме был опять чей-то друг, не тот, что раньше, новый, некто Гриша, носатый и такой медлительный. Он видел всю сцену от начала до конца и рассказал нам. Кира завела нас в комнату, я думала — в Олину, и Гриша поведал, как было дело. Ю. П. пришел вслед за Олей. Великий маг обратился к Грише и спросил строго: «Кто вы? Кем вы приходитесь Ольге?» — «Нет, а что вы здесь делаете? Какие у вас с ней отношенья? Покажите паспорт». Потом поменял тактику: «Не хотите ли выпить? Вот у меня здесь водка на меду. Не беспокойтесь, водка и медок, больше ничего». Они сидели с Олей то там, то тут, наконец собрались пойти из дома. В это время Анатолий стал предъявлять Кире: «Что, настучала на меня в институт? Что ты думаешь, застала меня врасплох? Ко мне подходят люди, отводят меня в сторону и предупреждают, что бывшая жена интригует против меня. Слава богу, там все понимают, чего стоят подобные заявления». В это время Ю. П. с Олей требовали паспорт. «Да, да, — вторила Оля, — дайте мне паспорт». Анатолий ушел, хлопнув дверью. Кира стала выталкивать Ю. П., Гриша тащил Олю в дом, Ю. П. схватил ее за воротник и рвал к себе. Кира била Ю. П. острым каблуком туфли. Ю. П. выбрался на площадку лестницы и стал звонить во все двери с криком, что у него отняли жену, пусть вызовут милицию. Соседи вывалили из квартир и глазели молча (потом напишут жалобу на хулиганскую квартиру). Наконец, с проклятьями и угрозами подать в суд (по поводу недозволенной литературы, которую он увидел на полках!) Ю. П. ретировался. Оля в это время уже спала на пороге. Когда я пришла, Кира и Гриша ходили на цыпочках, чтобы ее не разбудить, и перешагивали, идя на кухню, как через труп. Не успел Гриша досказать, пришел Анатолий. Оказалось, что мы сидим в его комнате, на его кровати. Мы засуетились, чтобы выметаться, потащили за собой телефон, провода, Анатолий злобно кивнул. Потом, перешагнув пару раз через Олю, спросил торжественно и трагически, указывая на нее: «Я прошу объяснить, что здесь произошло». Гриша начал историю сначала. Они заперлись в Анатолиевой комнате. А мы с Кирой бродили в полутьме в разоренной квартире, поминая в деталях баталию. Звонок, явилась моя гвардия: Андрей и Володя. Всё стали пересказывать им. Часа в 3 ночи — звонок в дверь, все бросились к двери, в который раз перешагнув через Олю. На пороге стоял Ю. П. (наконец передо мной собственной персоной) и позади женщина. Он удивил высоким ростом и не очень густой шевелюрой — по сравнению с тем, за которым мы гнались 10 дней назад. Все высыпали на площадку, кроме Киры: я, Володя, Андрей, Гриша, Анатолий. Анатолий грозно: «Что вам здесь нужно?» Ю. П.: «Я хотел бы узнать, почему здесь ко мне так обращаются?» Манера говорить, неестественно замедленная, сопровождалась перетекающей жестикуляцией. Он не смотрел в глаза. Анатолий: «От вас хотят, чтобы вы оставили наконец в покое Ольгу и забыли сюда дорогу». Ю. П.: «Но что говорит обо мне сама Ольга?» Анатолий: «Она ничего не говорит о вас, она в тяжелом состоянии». Ю. П.: «Но все-таки я хотел бы знать, как она обо мне высказывалась». Анатолий: «Она лежит без сознания, у нее обморок, и вы ответите за то, что вы сделали с ней, вы можете посмотреть на нее». Ропот: «Нечего смотреть!» Чернявая женщина: «Ха-ха-ха, что сделали — это вы сделали с ней». Гриша взял на себя женщину: «Кто вы такая, как вас зовут?» Она, деланно смеясь: «О-о-о, какие люди… А я — Люда!» Анатолий — Ю. П.: «На каких основаньях вы являетесь сюда среди ночи и еще высказываете какие-то притязанья?» — Ю. П.: «Вы забыли, Анатолий Николаевич, что я вас, не далее как несколько часов назад, спас от вашей супруги!» (нараспев, извиваясь телом, сильно жестикулируя). Анатолий: «Меня не требуется ни от кого спасать, это не ваше дело, я не просил вас». Ю. П.: «Но мне не ответили, что сказала она сама обо мне. Я хотел бы увезти свою жену отсюда». Анатолий: «Я надеюсь, что это просто так, не имеет вполне физического смысла, этого не может быть, вы не имеете права, она несовершеннолетняя. 18 лет ей будет через 14 дней». — Люда: «Ха-ха-ха, через 14 дней!» Андрей сделал шаг на Ю. П., вьющегося около перил и сползающего на нижнюю ступеньку. Андрей: «Если вы сейчас же и навсегда не оставите это место, я обещаю вам, что вы попадете в тюрьму, или в сумасшедший дом, или будет выполнено то, о чем я говорил вам по телефону». Ю. П. наклонил свой медный лоб: «О чем, Андрей Аркадьевич, вы говорили, извините, я не помню.» — Андрей: «Вспомните». Ю. П.: «Прошу напомнить мне». Люда: «Ха-ха-ха» (восточный тип, нос большой. Тонка и глупа). Андрей: «Уходите немедленно, вам никто не будет объяснять ничего. Пока вас не заставили силой». Ю. П.: «А кто вы здесь, Андрей Аркадьевич?» Я, потеряв терпенье, перстом указующим на дверь: «Подите вон! И вы, и вы!» Рост мой недостаточный для таких слов, но ярость на этого, ни секунды не стоящего неподвижно, перебирающего щупальцами, достигла их. Они еще что-то говорили, стекая со ступеньки на ступеньку. Все указывали им на выход, и последнее Людино «ха-ха-ха», обернувшись из двери.

В доме Кира на полу на четвереньках над Олей, целуя: «Доченька, доченька!» Оля дрожит, бьется во сне. Я померила пульс — 90. Мы с Анатолием потащили ее на постель, подхватили все остальные и с преувеличенной осторожностью — хрустальную царевну в хрустальный гроб. Анатолий, как главный владелец тела, даже завалился на кровать, желая положить плавно. Но разбудить ее тогда вряд ли бы удалось, она была далеко. Раздевали мы с Кирой — она не проснулась. Анатолий пригласил к себе обсудить. Стали писать заявление в милицию, Анатолий время от времени постанывал от новых известий. Кира начала совсем заплетаться языком, лицо ее стало слепым, спящим. Решили постелить и ложиться. Олю перетащили еще раз в ее комнату. Одну раскладушку поставили у Анатолия рядом с его диваном. И два места в проходной комнате. Я разболтала таблетку снотворного в чайничке и, подсластив, дали выпить Оле. Она во сне ужасно билась, мы боялись, что, проснувшись, убежит. Гриша ушел, мы втроем засели на грязной кухне. Все стихло. Светало, когда показалась смазанная сном Кира. Она замерзла, спала на коврике рядом с Олиной кроватью. 4 застеленных кровати простояли пустыми всю ночь. Мы не знали, что Кира легла на полу без одеяла. Нам было о чем поговорить. Пили чай со сливовым вареньем. В этот день я еще ничего не ела, варенье мне понравилось. Ведь было уже завтра. Окна посветлели. Анатолий ушел. Мы с Кирой одевали Олю, Кира в нерешительности — одевать, не одевать, оставлять или отправлять? Я как сонного ребенка одевала, приговаривая без смысла: так, голосом держать что-то… Она открывала смутный взор. Опять у Киры для Оли не оказалось ни чулок, ни рейтуз; натянули брюки, Кирину овчинную куртку, повязали платком. Я стояла на припорошенном крыльце, ждала. Ребята подогнали такси. Впереди сел Андрей, позади мы втроем. Оля между матерью и мной — а вдруг скакнет? Она смотрела отчужденно в мутное окно, — лицо мраморное, гладкое, похудевшее. Кира гладила ее и шептала, Оля закрыла глаза. Дома я постелила новые простыни на свою постель, торжественно возложили Олю, и она сразу заснула. Кира отправилась на работу, мои — учиться. Я пошла на первое детское занятие. У меня начался сезон. Андрея оставили сторожем. Когда через сутки Оля наконец открыла глаза, она сказала: «А где Юра?» Двое суток Олю караулили по очереди. Кира спала у нас на раскладушке. Я у Егора. Оля на большой кровати. У меня под головой Олин сапог. Приезжали Сережа, Володя, Слава. Наконец, появилась тетка Татьяна и закрылась с Олей часа на два.

Оля потом мне: «Знаете, Алена, Татьяна так доверительно гладила меня по коленке и смотрела в глаза, потом сказала: «Нам легко понять друг друга, мы побывали в небесах и преисподней. Было ли у тебя это? Полет вверх в сиянье, сонмы ангелов, и вдруг ты не можешь удержаться и низвергаешься вниз в жерло. Я была там и осталась бы там навсегда, если бы не здравый рассудок. Он меня спасал каждый раз. Твердый ум — это единственное, что может спасти нас, Леонтьевых.

Судьба немилосердна к нам, наш род избивается. Я много раз хотела расстаться с жизнью. Мы, шизофреники, как нас определяет внешний мир, видели свет, видели мрак, потому что мы видим больше других. Нам труднее, но ясный ум и леченье помогли мне, помогут и тебе. Я пригласила врача, который очень много для меня и для Нины сделал, который понимает, что эта реальность — не единственная реальность. Если он сможет прийти сюда, это будет тебе большой помощью. А потом нам бы надо пожить вместе. После того, что мы прошли, мы лучше кого бы то ни было поймем друг друга. Я ведь тоже через ногу к православию. И тогда у меня было, вот когда я оставляла Павла на людей. Мне нельзя было оставаться, у меня было виденье преисподней и всех существ. Время от времени я вижу их, и тогда мне лучше ни к кому не приближаться…»

Потом Татьяна пошла на кухню. Пошла очень скованно, как сухоручка, спросила разрешенья на визит психиатра: «Это очень хороший, опытный врач, он наш семейный врач уже много лет. Очень помог мне и Нине, вся наша семья доверяет ему». Я сказала: «Да, конечно, хорошо». Визит был назначен на следующий день. Сама я предварительно поговорила с Марком Ф., чтобы освидетельствовать Олю и спросить про обстоятельства. И вот на следующий день должен явиться их психиатр и мой психиатр, который назвал диагноз Кишу и был проклят родней, и, если бы я сказала им тогда его имя, они добрались бы до него и… я не знаю, что… Звонок, я распахиваю дверь, входит их психиатр — это Марк Ф. Это мой психиатр! Два соединились в одном лице! Я потрясенно: «Марк, вы тот, кого прокляли Леонтьевы и распяли заочно. Я не сказала им вашего имени!» — «Да».

Оля не зажигает огня в сумерках, лежит на диване в дальней комнате. Он пошел к Оле и там в потемках пробыл час или два — не знаю. За это время кухня наполнилась народом. Пришла Кира, голодная, как зимний волк, Гриша, участник битвы с Ю. П. Еще пришла Танечка («так будь же с ней княжески строга»), высокая сутуловатая девочка, с таким поразительным комариным голосом и неожиданнейшей улыбкой. Марк Ф. не объявлял публично своё впечатление. Мне сказал, что в связи с возрастными выходками не следует ставить тяжелый диагноз. «Наберитесь терпенья» — вот единственно что прописал — нам всем.

На меня Оля глядела холодно, даже неприязненно, сказала: «И сколько мне тут сидеть в клетке золотой?» Тогда было придумано отправить ее в монастырь, в Пюхтицы. Кира: «Ну ты можешь себе представить, она уехала в резиновых ботиках и в демисезонном пальто. Морозы 25°, а она, как городская барынька, не знает, как следует одеться в дорогу. Там надо работать, там старухи, не должно сидеть на их шее. Эта дуреха, которая выросла в Костроме и в деревне, в лесу, не может сообразить, как не сделать себя обузой. Она приедет с воспалением легких!» Оля побыла дней десять, приехала здоровая, веселая, в монастырских валенках, полная впечатлений: «Там Россия! Она не погибла, не оскудела! Там все в лесах, занесенных снегом. Люди не убогие, не юродивые, самый нерв духовной жизни. Отец Гермоген беседовал со мной, я исповедалась, причастилась. А исповедовал меня другой священник. Он так тяжело вздыхал о моих грехах и такой дух… Наверно, он очень любит лук. К отцу Василию я не добралась. Он отчитывает. Это далеко, в другом храме. Как я хочу в следующий раз поехать туда с матерью, это ей очень нужно». — «Ты работала там?» — «Да, мне сказали подметать, потом еще мусор выносить из подвала строящейся церкви. Там так принято: кто мимо идет, тот назначает любую работу. А валенки и книгу мне дала матушка Валентина, очень, очень добрая, сказала — отдашь, когда сможешь. Я чувствовала себя чистой, как заново родилась. Отец Гермоген наставил меня не видеться больше с магами. Никогда. И даже поменять квартиру или уехать в другой город, чтобы они не знали адреса».

## XXV. ХРИСТОС ВЕЗДЕ! В СКИТАНЬЯХ ДУХА

> Христос везде! В скитаньях духа,

> В незнаньи — где Ты, Бог живой?

> В обманах мысли, взгляда, слуха,

> В гордыне мудрости людской!

> Он в незаконности желаний,

> Он — в криках страждущих больных,

> В ужасной музыке рыданий

> Бессчетных горестей людских.

> Он — у безвинно прокаженных,

> Он — в толчее людских страстей,

> Он — в грезах мыслей воспаленных

> И даже в творчестве людей.

> К. К. Случевский

Помилуй и спаси!


Чтобы закрепить такое настроенье, Кира с Олей откопали какого-то Костю, который защитит Олю от поползновений Ю. П. Тут еще обнаружилось, что происходит что-то с Танечкой. Учиться она не поступила, и пока не исполнилось ее страстное желанье принять крещенье. В Костроме, видно, что-то такое было в семье, о чем она не говорила, но этим угнеталась. Насчет Кости были у меня сомненья, я позвонила ему, он сразу назначил визит. Ну ладно, я сама буду дома, посмотрю. Оля меня предупреждала, что он высокий, но все равно удивил. Одет в тулуп и все остальное подходящее ночному сторожу, бедно и без внимания, но не рвань. Сказал: «Меня плохо переносят многие, а на некоторых я вообще действую убийственно». Улыбнулся. Я: «В случае чего, я скажу прямо». Такой стиль разговора предложила, без улыбок. Но он не обращал внимания, с кем говорит, не подделывался. Лицо правильное, крупное. Заметны прежде всего губы мягкой и красивой формы, весело и хорошо смеется, нос породистый. А глаз совсем не видно. Вглядываюсь, но за очками темно. К концу четвертого часа я, специально наблюдая, разглядела, они очень маленькие, кажется, серые. Но трудно сказать, какой цвет у точки. Загорожены нависшими бровями. Брови гладкие, черные и волосы черные с проседью, короткие, как шлемом плотно закрывают голову и растут острым мысом на лбу (мефистофельским). Возраст 30? ±5. Не толст, не худ, но очень большой.

Сел на диван. «Вы мой метод знаете? Я занимаюсь ударом на расстояньи. Три главных зла — войны, голод и угнетение, с которыми надо бороться, убивать инспираторов этих бедствий. Я убийца. От миллионов погибающих я строю конус, нахожу десятки тысяч участвующих в роли непосредственных исполнителей. От них перехожу к тем, кто ими управляет. В конце концов того одного, кто это фактически сделал, убиваю». Я: «Свят, свят, свят… Вы убиваете черных?» — «Я не знаю ни черных, ни белых. В физическом мире зло с добром запутано в клубок, и кроме черного и белого есть все цвета». — «В нематериальном мире разделено на добро и зло?» — «Пожалуй… нет. Я не могу сказать, как там, там совсем по-другому». — «А верх и низ есть?» — «… есть». «Добро есть?» — «Нет». — «А зло?» — «Это Шамбала». — «Что это такое?» — «Это центр инопланетян в заповеднике Земли». — «Что они хотят?» — «Ставить опыты». — «А потом?» — «Уничтожить». — «Почему?» — «Люди поднялись вопреки их желаньям до опасного для них уровня. Знаете, как с Прометеем, ну и про яблоко с Древа познания. Это кто-то другой постарался дать это людям против их воли. До этого они спокойно жили. То динозавров разведут, то все вообще затопят. Было три материка: Лемурия, Гондвана и Атлантида — пошли ко дну практически одновременно». — «А эволюция человечества есть?» — «Да». — «Бог есть?» — «Нет, но эволюция беспредельна». — «К чему?» — «К познанию, к могуществу». — «К познанию чего?» — «…»

Я занималась этими необычными делами, потому что Кира не занималась ими, притом непрерывно рождала один фантом за другим. Мне Оля: «Сегодня, представьте, звонит матери Ю. П., медовым голосом просит вернуть ему книги, а мать медовым голосом направляет его к Косте. Он интересуется, что за Константин Владимирович, мать говорит: «Молодой человек». — «Сколько лет?» — «Да двадцать с небольшим» — «А-а-а, двадцать с небольшим», — осведомляется Ю. П. Через небольшое время звонит: «Я уже договорился с Константином Владимировичем, благодарю вас. Больше у меня никаких претензий к вам нет». Мать же успела Костю предупредить, Костя похвалил за «молодого человека». Еще мать сказала, что мы будем сгорать от любопытства, узнать результаты встречи».

На следующий день Оля: «Можете себе представить, встреча произошла, Ю. П. сказал, что он бросил меня, потому что у меня слабое поле и ничего выдающегося… То необыкновенная аура, то… И вообще, Ю. П. жаловался, что ему надоела эта история, он меня и всех девок в придачу готов отдать Косте…»

Звоню Косте: «А, да, я повидался с Коваленко. Он больной. Свихнулся на сексуальной почве. Но безусловно что-то может. Это обычное явление, он работал в этом направлении, как их соблазнять, и кое в чем преуспел, но много он не может. От меня бы, например, она не ушла. Так легко убедить женщину, что вот именно сейчас, по положению звезд, надо зачать. А он не умеет рассчитывать и делать это как следует. У него дети шизофреники. Да, много больных. Он обещал мне книгу. Вообще много обещал, но пока ничего не сделал». — «Вы с ним мирно общались?» — «Да, вполне». — «Он вам не может причинить вреда?» — «Мне — нет, но ее он так не оставит».

Таня попала в психиатрическую больницу. Устроил Андрюша благодаря каким-то связям. Костя ходил к ней еще перед больницей. Оля звонит: «Костя сделал все что мог, честно, но спасти Таню уже невозможно. Она измотала его так, как не удавалось Ю. П.». Костя по телефону: «Да, я порядком растратил энергию, устал, но там опоздали. Я снял верхний сознательный слой, она абсолютно не сопротивлялась, на все была согласна. Вначале часа три я еще возился с действием препаратов. Она наглоталась. Когда глаза заблестели, тогда еще часа два на сознании работал, а потом перешел к подкорке и вот там встретил непреодолимое сопротивленье. Она как поповна, или после семи лет в семинарии. Фанатичка. За Христа готова на все. И одно желанье — креститься. Я ничего не смог». — «А зачем? Если она положительное строит — не надо разрушать». — «Она зациклилась и с ума сошла. Кроме того, я нашел родовые нарушенья психики и какие-то событья. Там, в семье, она испугалась, потом кто-то из родственниц или знакомых делал аборт, она пережила это болезненно, потом Коваленко». — «А что вы думаете насчет официальной психиатрии?» — «Это, может быть, снимет голоса, но потом припомнится. Не сможет нормально жить и потомства нельзя иметь. Женщины могут с ума сходить в этом возрасте, а потом родят и приходят в себя. После лекарств уже все, не исправишь». — «А что про Олю скажете?» — «Любопытствует. Я ей показал, как закручиваться в спираль и видеть себя в натуральную величину. Она испугалась, сказала: нет, я дальше не пойду. Страшно. Я сам раза три заходил так, что мог и не выйти, умереть». — «Что это, образы или состояние?» — «Состоянье, когда ничего не хочется, и не хочется возвращаться. Особый кайф, но долго в нем нельзя». — «А что препятствует выйти, ведь это не как вино или наркотик связывает?» — «Вино, наркотик получаешь без труда, а здесь надо самому это держать. А вы-то как на этот счет?» — «Я — никак, я не подвержена. Или прочная оболочка, или тупо импульсирую». — «Боитесь». — «Нет, мне еще не было страшно». — «Значит, далеко не приходилось. Там всем страшно. Оля не захотела дальше. Там и мне страшно». Оля: «Ах, Алена, та ночь все еще не отпускает меня. И Костя, что он за человек, какое у вас впечатление?» — «Я думаю, что он действительно многое может или даже все, о чем говорит. Но то, что такой могучий оккультист и воплощенный в такую крупную фигуру оказался побежденным девочкой с комариным голоском!» — «Да, именно так. Когда он разложил ее на составные элементы, разобрал до основанья и стал бить по христианству, она ему отвечала так, как я — крещеная — ответить не смогла бы. Он наткнулся на твердыню веры и валился обессиленный, и признал свою несостоятельность. Я поклонилась Тане после этого, сказала ей спасибо. Алена, он применял тантра-йогу, это так страшно и, мне кажется, этого нельзя, это что-то незаконное. Хотя он предупредил абсолютно честно, сказал все, и я с открытыми глазами на это пошла. Он посадил ее к себе на колени и соединил свои чакрамы и ее. Он предупреждал меня, что ее чувство ко мне он переведет на себя. Он посадил ее к себе на колени и что-то делал. Она сказала потом, что впервые по-настоящему любила человека. Я сидела сзади. Я была весь вечер батареей. Он гнал энергию сквозь меня, и через нас всех, и брал мою. Это холодные ноги и горячие ладони. А мое самомнение он растряс в ту ночь и сильно поубавил уверенности. Эта его дьявольская усмешка! Он не говорил ничего оскорбительного. Он играл на полутонах, он понял, что я их воспринимаю. Алена, в каком дерьме он меня извалял! Он сказал, что мы пешки в чужой игре, но какие пешки и в какой игре!

Потом он дал мне картину. Это что-то вроде цветка с шестью лепестками, нет, с двенадцатью. Там множество более подробных фигур в каждом лепестке. Это геометрическое построенье. Там главное — цвет. Нужно смотреть определенным образом, и тогда начинаются смещенья. Входишь в Спираль, и чувство, что вот он край, обрыв. Он говорил — не бойтесь, я вытащу вас, я сижу на страховке. Шагните — мне хотелось, тянуло шагнуть, но что-то очень сильно воспротивилось, что-то во мне запретило. Это страшно и нельзя описать — ни образы, ни чувство. Ах, это так ужасно. Это мерзкая картина, но мы обе испытали полную свободу и необыкновенное могущество. Это сила, это необыкновенное наслажденье. Нельзя сказать словами. Я устала, прилегла на тахту, на какое-то грязное одеяло. Он еще занимался с Таней. Потом и он прилег на краю. Но сна не было. Таня сидела у нас в ногах. Он предупредил, что будет страх и какие-то последствия. Тут он сказал: «Вот лежит обыкновенный болван и ничего не может сделать с маленькой девчонкой!» Когда рассвело, мы пошли, и примерно через полчаса я почувствовала такое бессилие, которого не было никогда. Я боялась за Таню, тащила ее на себе. Она шарахалась от машин. Это была расплата. И все было честно, он об этом сказал нам заранее. Но будь проклят тот день, когда я увидела первого мага!»

Кира по телефону: «Приехала Танина мать, она довольна, что это не в Костроме, меньше будет сплетен. Это совпадает с моими желаньями. Мать не умна, но по-своему заботится». Оля: «У Тани зрачки разные, разной величины, вы не знаете, Алена, что это такое?» На свидании в лечебнице Ганнушкина. Таня: «Мне хорошо здесь, все не так страшно. Голоса пропали. Очень хорошая женщина-врач. Я беспокоюсь об Оле. Как она сейчас?» — «Не обижают тебя психи?» — «Нет. Вот эта женщина даже опекает меня. Здесь меняют сигареты (их не положено) на леденцы. Я ей дала леденцы так». — «Твоя мама говорит, что ты ничего не ешь, что все раздаешь, и надо тебя кормить, потому что здесь почти не кормят. Вот сдобный хлеб твоим психам». — «Нет, здесь хлеба много, дают сколько угодно. Возьмите назад. Я ем, не беспокойтесь. Спасибо Андрею, он так заботится обо мне…»

— Кончайте свиданье!

Кира по телефону: «Снова приехала Эрна Павловна. Мы с ней были в больнице. Таня в ужасном состояньи, на ней нет лица, одни зрачки, что-то мертвое». Я: «Значит, стало хуже, потому что у меня впечатление хорошее от двух визитов». — «Да, стало хуже, и мать на грани безумья. Она не спит ночами, она, как зверь, ползет к своему детенышу. Вообще это было величайшей глупостью и самонадеянностью оставлять Таню в Москве, браться за такое дело. Я послушалась этих двух девчонок, что за ерунда, кто может заменить ей мать?! Мы живем как и жили, в то время как мать бросила все: и дом, и работу — чтобы спасать ее. У Тани все корни там. И мать произвела впечатление той же провинциальной чистосердечности, как и девочка. Знаешь, ведь там другая жизнь, сохранилась чистота, тишина, которой нет в столичных жителях. В общем, она понравилась, я ведь раньше не знала ее». — «Но ты говорила, что там вертеп». — «Да, но этот вертеп лучше нашего вертепа. Она хорошо уживалась со всеми. А отъезд действует на нее губительно и большой город особенно. Я буду в четверг умолять врача выписать ее и в пятницу свезу в Кострому». — «Не лучше ли матери забрать ее?» — «Нет, нет, она так плоха, что за нее надо опасаться не меньше, чем за дочь. Врач сказала мне — следите, чтобы с ней не случилось того же, что с Таней. А Таню выписывать она и слышать не хочет. Говорит, что возможно самоубийство и что угодно».

Я была у Тани перед этим разговором, узнала, что психи клеют коробочки часа 2–3 в день. Трудотерапия. Под мармелад. Мармелада нет, а они все клеют, потому что психи — психи и есть. Тане дают галоперидол, от которого получается непоседливость, невозможно усидеть на месте. А потом сонливость. Вот тут и надо начинать клеить. Таня смеялась своим чудным смехом над этой трудовой вахтой. Я хотела придти к Тане пораньше, хоть час поговорить недоговоренное. Она вышла, расцвела своей необыкновенной улыбкой на бледном личике. Олино лицо рядом видится властным, резким, холодным. Хотя все совершеннее со временем. Таня — ничего красивого, но какие ясные глазки! Светло-карие. У Оли — синие, чуть раскосый разрез… хочется сказать — цвета зимних сумерек, на самом деле цвет не просто синий, струится еще лиловый или черный. Это не цвет — ощущенье. Брови высокие у обеих. У Оли соболиные, у Танечки до чего ж тонки и поднимаются, когда она обращается, говорит. А губы у Тани очень пупсовые и сложены бантом. В них задержалось что ли детство, и особенно когда она молчит и горестна… А говорит она не какую-нибудь болтовню, а самое главное: «Знаете ли (она меня никак не называет, как подростки обычно…), все уже не так страшно. Меня обещали в пятницу выписать. А правда, что выпишут?» — «Да, возможно. Зависеть будет от твоего состоянья (сама думаю — скорей всего, что нет)». — «Знаете, я всегда была молчалива и сижу вот так, без движенья, а они этого не знают. Мне лучше». Улыбка. «Я вижу, тебе вправду лучше». — «Я хочу креститься, возможно еще это сделать?» — «Мама твоя хотела увезти тебя домой сразу». — «Ну тогда позже, но я, как только смогу — приеду». — «А ты хочешь пожить дома по-деревенски, тихо?» — «Да, все мое там, я поняла. Но я хочу учиться с будущей осени, если меня примут.» — «Надо постараться тебе покреститься до отъезда. Уезжаешь далеко, хоть это всего несколько часов на поезде…» — «Я буду писать Оле, может быть, и она напишет, а летом она хочет приехать в Качалку — это под Костромой. Знаете ли, мне все еще кажется, что будет продолженье с Костей. Мы расстались с ним нехорошо. Надо сказать что-то, попрощаться. Он многое говорил очень верно, и я думаю, знакомство с ним не прошло даром».

Влетела Оля, еле переводя дух. Таня опять улыбалась много и ясно. Рассказала, что приглашали к психологу, он давал задания — нарисовать радость, печаль, теплый ветер.

Таню вызвали по поводу украденной мыльницы. У нее украли мыльницу и зубную пасту. Там все крадут. Она отдала Сент-Экзюпери «Земля людей». «Унесите, пока цела. Останутся стихи Гёте — на это здесь не позарятся. Нет, нет, я не дочитала немного, но за двумя книжками мне не уследить».

— Заканчивайте свиданье.

Вдогонку Таня: «И еще я увидела, что голоса были мои, просто раздвоенье личности. Я обвиняла себя, и они говорили то же. Да, я понимаю, что все зависит от меня». Она стояла в дверях, на лице, желтоватом и зеленоватом, выступил румянец, как-то не в обычных местах, и испарина. Я поцеловала ее, мне показалось — температура! Мы все оглядывались, улыбались, она стояла в дверях (высокая или маленькая?) с пакетом гостинцев. Из двери шел спертый, нечистый дух, на стене висела стенгазета «Ленинским курсом» и три ярких плаката «Покорители космоса». На одном бесовское распятье — черный крест (механизм) на голубом фоне лунной поверхности. На другом клешни летательного аппарата на оранжевом фоне Венеры, что ли, и третий: на белом фоне летающая решетка. Больница очень большая, много корпусов. Темная в снегу.

Звонил Костя. Я хотела его еще спрашивать о Тане. «Приходите пить чай». — «Приду. Как ваша дочь, у вас все хорошо с ней?» — «Да, вполне». Маша: «Я не хочу, чтобы он приходил к нам. Он вошел ко мне без спросу. У меня внутри хозяйничал». — «Ты можешь отсутствовать, когда он придет». Но спохватилась я: она права. И его не было у нас. А Оля? Коготок увяз — и всей птичке пропасть…

Для каждого есть луч пронзающий и притягивающий, ищите его, не в тайных науках ищите, а в науках явных и известных всему человечеству. И тогда найдете.

Не искала Оля луча своего. Красота подвела, ум не спас.

Таню выписали, ее утащила мать, не дав нам дня, чтобы крестить ее. Никто не позвонил от них ни мне, ни Андрюше. Сообщила Кира: «Таню увезла Эрна Павловна. Я нашла еще одно пианино. Оно лучше того, про которое я говорила раньше. Все уже уговорено и решено. В Клину. Это отдадим Берляндам. Они развелись и поделили детей. Теперь Алька (яйцеголовый) без инструмента. У меня уже есть 600 рублей. Половину я беру на себя. Я хочу, чтобы то, что произошло с тобой, разделено было на нас двоих. Прийти я сейчас не могу. Оформляю изобретенье. Там надо просмотреть много литературы, и на трех языках, и множество формальностей для патентного бюро. К 8-ми еду на работу, оттуда на Преображенку, потом опять в институт, потом в Шереметьево к тетке — уже неприлично, так что понимаешь? И послезавтра в Кострому к матери на день рождения мы с Ольгой обе». «Кира, вы когда заберете свои штаны?» — «Да, пусть полежат, сейчас абсолютно некогда». — «Но два месяца назад ты говорила, что нужны срочно. И потом звонили с телефонной станции: не заплачено за междугородный телефон. А ты квитанцию унесла. Я бы заплатила, да не по чему». — «Но я выясню, я найду квитанцию, дай мне их телефон. А Олька сидит в уборной, она придет за брюками утром». — «А как же работа?» — «Она больше не работает, но это не для телефона, ах, вот она идет». Оля ледяным голосом: «Да, я приеду. В 12 вы уходите? Я приеду в 10». Наутро нет ее в 10, в 11. Звонит Кира: «Я все заплатила, то есть выяснила. Там был неясный номер машины. Мне сказали, чтобы впредь я так не делала. А Ольки нет? Она ставила будильник, чтоб к тебе быть вовремя! Я ей позвоню». — «Но ее дома нет, и давно». — «Сейчас я выясню. Но, пожалуйста, не расспрашивай ее о работе. Она ушла оттуда, но там произошла история, в которой она ни на десятую, ни на сотую, ни на миллионную долю не виновата. Там начальник был в связи с женщиной, которая из ревности Ольку выжила. Ей 67 лет, представляешь? Но Оля не давала никаких поводов. Она сейчас в таком состоянии! ничего не узнавай у нее. Ну, если сама что-то скажет… Я ее не ругала нисколько. Сама поеду за ее документами. Она не хочет. С ней так обошлись! Она все время попадает на ужасных людей. Как не везет ей! Но к нам это не имеет отношенья. Даже неинтересно».

В 12 пришла Оля, веселая. «Ушла с работы. Такая странная история! Представляете, после работы ко мне подошла завлабораторией, такая вяленая вобла, 67-летняя женщина, и стала говорить мне про мать — такое!

Мать была знакома с Иваном Михайловичем, моим непосредственным начальником, и его мать ее ненавидела, а она была близка с этой завлабораторией, и вот, претензии предъявили мне. Она такое несла про мать! При этом подчеркивала, что это ко мне не имеет отношенья. Я так прилежно трудилась, ничего не подозревая. Вы говорили, что я там не продержусь — вот сбылось. Я проработала 14 дней. Там мне дали совсем пустяковое что-то перечертить. Это заняло час. Остальное время я читала Достоевского. Там нужно только синхронно с главной старушкой проявлять рвенье и синхронно прекращать деятельность». Кира перед тем говорила мне: «Ольке там нравится. там упорядоченная жизнь и работа, свое рабочее место. Все четко, ни минутой раньше, ни позже. Олька должна наконец попробовать настоящей трудовой жизни. Придурочная работа, для придурков. Здесь ее давно ждут. Читать ей не придется, пусть трудится от звонка до звонка. Хватит спать до часу дня». Я сразу не верила в успех.

Съездили в Кострому. Стало известно, что с Таней очень плохо. У нее начались зрительные галлюцинации и ужасы и крики. Она в городской психушке. Дают по 16 таблеток галоперидола в день. Мать и отец бывают у нее ежедневно.

По приезде Оля с Кирой объявились не сразу, и, пока суть да дело, уже с новостями. Оля: «Вы знаете, я встретила преподобного Ю. П. — ха-ха-ха!» — «Случайно или специально?» — «Ну, можно было, конечно, вычислить, что он будет там. В костеле». — «А ты как оказалась в костеле?» — «Я пошла, мне надо было кое-что узнать у Атри, мне надо было спросить о девицах. Она мне завела длинную историю, смысл которой в том, что я должна вернуться к Ю. П. Он очень тяжело переживает мой уход. Ему ничего и никого не нужно. Он никого не любил, кроме меня, а Косте сказал это так, чтобы не казаться жалким. На самом деле он страдает, девушек новых не заводит. Они хотят заманить меня. Атри очень хитрая. Совершенно простое лицо, а глаза очень пристально смотрят. Люда беременна от Ю. П.» — «А чего ради они тянут тебя туда?» — «Я сама ничего не понимаю. Но они считают, что высшее проявление близости — это родить. А с человеком, который нашел Бога, — это тоже… найти Бога, когда станешь достойной». — «А почему Атри не родит?» — «Еще не достойна — ха-ха-ха. А с Юратой, между прочим, было такое, когда мы с Ю. П. пошли, — она билась. Они все мечтают родить от него, но он не всех удостаивает. А из детей семерых только один как будто больной. Ю. П. так мил ко мне, унижался и доверительно, очень интимно сказал: «Я зубы вставил. Ха-ха-ха!» — «А ты не сказала ему, что это совсем меняет дело — ха-ха-ха!» — «Я осталась на службе, хотя и увидела его. Что ж было делать, все равно уж. Потом мы вышли. Он действительно сильно облинял. Совсем не тот тон и вид». — «А сколько же девиц было при нем?» — «Семь, и все новые, кроме двух — ха-ха-ха».

Кира надумала, или Оля — кто-то из них, что надо пойти Оле по музыке и поступать в Консерваторию на теоретическое отделение или на фольклорное. Предстоял концерт Покровского. Я наставляла Киру пойти на него. Кира: «Непременно, непременно. У нас есть человек с красной книжечкой, по которой мы достанем любые билеты».

Звонит Оля: «Алена, мне бы хотелось повидать вас. У меня такое чувство… такое состоянье. Я не знаю, что будет… я приду». — «Я сегодня работаю, а вы с матерью идете на концерт Покровского, а потом придете сюда, и я вернусь с работы». — «На какой концерт? Я ничего не знаю». — «Как же не знаешь, две недели только и речь об этом: и как достать вам билеты, и как вы хотите пойти». — «Я первый раз об этом слышу. Да, может быть, я пойду». Я-то знала, что она не пойдет на концерт, но сказать ей это, подтолкнуть (оттолкнуть) своей рукой? «Я жду тебя после концерта, у меня к тебе дела, и, кроме того, мне надо взять у тебя книги: давно пора вернуть Андрюше стихи Гёте, мне — Лермонтова и о. Александра Ельчанинова». — «Да, да».

На концерте ее не было. Около 11 звонок. Оля через Машу передала, что она останется ночевать у Лены и что она не может дозвониться домой, просит сообщить Кире. Кира принялась кричать, что «Лена» — это мерзавка Атри, что Ольга лжет, что не может дозвониться, что лгала, когда говорила, что идет ночевать ко мне, что Атри вызванивала ее весь день, а Ольга была не в себе. Она появилась дома в час дня. Сказала, что была на празднике колокольчиков у кришнаитов. С 12 до 12 звенели на колокольчиках.

Зачем-то мы с Кирой встречались еще в метро. Она мне на станции сквозь шум поездов в ухо: «Я поговорила с Ольгой таким образом, что или она занимается по 6 часов в день фортепьяно и поступает в Гнесинский, или, если она хочет нюхать эти грязные подштанники, пусть завтра же идет на почту работать. Я отлаяла ее, и она дала мне слово заниматься. Я сказала ей, что меня легко было обманывать Анатолию, пока я хотела ему верить, но больше я не верю ему, не верю ей. То, что она обманывала меня, это моя вина и недостаток воспитания. Она была так чиста до 5-ти лет! Но я не оградила ее от лжи, не внушила ей, не передала всего ужаса, когда запутываются и вынуждены продолжать. Мне лишь однажды пришлось обманывать мать. Я была исключена из Университета и 4 года скрывала это от матери. Я училась заочно, работала, голодала. Мать не должна была знать про это. Я лгала во всех подробностях, сочиняя свою студенческую жизнь. К этому привыкают и начинают бояться настоящей жизни. Но есть вещи, которые нельзя сказать матери, это смерти подобно. Например, доказывать и оправдываться Ольге, что она не была изнасилована Ю. П., лучше пулю в лоб. Но ведь она имеет редкий случай, когда может мне сказать спокойно все. Она показала мне фотографию: она с Ю. П. и очень победный вид. Я спросила: «Но ты не любишь Ю. П., зачем он тебе сдался опять?» Сказала: «Нисколько». — «Но тогда зачем, почему ты лезешь в эту червивую банку?» — «Я хочу узнать на собственном опыте». — «Но, извини меня, — я ей сказала, — это глазной блуд. Дурное любопытство к нечистотам. И никакие Юрии Петровичи не виноваты, от кого спасаться, если сама по уши в дерьме? И я достойна этой жизни с Анатолием Николаевичем. Раз жила, значит достойна. И тебе, Алена, не случайно встретился именно…» Тут она споткнулась, взглянув на мое лицо, но не удержалась, понеслась дальше. — «Кстати, звонила Гуля. Меня сначала захлестнул гнев. Она спросила Анатолия, а потом про Олю. Я ответила, что это не касается ее, и я не желаю с ней говорить. Правильно я поступила? Так вот, я подумала потом, что это я гневлюсь на нее? Ведь если ребенок родился — это благословенье свыше. Раз Всевышний допустил… И говорят, что он похож на отца. Мне так захотелось еще раз увидеть это лицо. Но, представь себе, Анатолий подслушал наш разговор с Олей. И потом он вышел (это уже без нее, я удалила ее), он сказал что-то вроде того, что бывает непорочное зачатье от Духа святого, а вот у меня вроде того, без его участия Ольга получилась. Вроде он чувствует свою непричастность, настолько мерзка она ему. Он вообще все подслушивает, высматривает и обвиняет меня решительно во всем: и в разрушении дома, семьи, в Олькиных магах и в самочинном зачатии. Я сказала: «Предположим, ты прав и каждое твое положенье справедливо, но что ты хочешь сейчас? Я больна, у меня гипертонический криз. Зачем ты именно сейчас это выкладываешь?» Он: «Тебя нужно наказывать, наказывать и наказывать… ты довела меня до того, что я пьянствую и блядую, ты довела девку до панели. Ты, ты.» Я ответила ему, что он может уехать, сменить квартиру, город, но не будет свободен от нас никогда. И не потому, что мы гоняемся за ним, а потому, что я знала его чистым, здоровым, беспорочным, и это держит его. Он никуда не денется от этого всю жизнь. Он только хватал воздух ртом и махал на меня».

Дед, меня сносит поток безумия. Какое-то боковое течение, не знаю, как встать на твердое дно… впадаю в отчаянье, в панику. Есть люди, которым дан героизм, нет, не дан, конечно, они добыли его из своей души, из руды. Мама твоя, Лидия Марьяновна, ее не снесло безумием воспитанницы, одержимой бесом. Все вокруг стенало, все разрушалось одним человеком с низким лбом и глубокой впадиной на черепе. Но мама твоя и моя бабушка сразилась нежностью с одержимой. Она вызволила из бесовского захвата девушку и не рассталась с ней до конца, пока не прекратились отвратительные и страшные припадки, не прозвучал человеческий разум, не прояснели свинцовые, глубоко посаженные глаза.

Сердце Лидии Марьяновны остановилось слишком рано из-за этой Тони?

Ты тоже в нежном противоборстве стоял не на жизнь… Безумие с миловидным лицом (со временем исказившимся) тебя бороло. Но ты справлялся, выстоял, не изменил себе, пока не разорвалось сердце.

Мне тоже вменено безумье, но я слабее вас. И я не удержала… Сил не хватило. И на судьбу ропщу. И все чадит…

Но вот послушай, какая мысль — крамольная?

Мы, три поколения в нашей родословной, принуждены какой-то силой (какой?) — да самой сильной силой: обычной повседневной — делить свою жизнь с душевно нездоровыми людьми. И регулярно, в трех поколениях безумцы решают нашу жизнь. И трижды все окружающие негодуют, неистовствуют: брось! оставь! выкини! перешагни… Не трать потенциал свой на бросовое дело. Глядеть на это и нам всем тошно. Не ты ли клял несчастную одержимую, жалея мать? Не я ли кляла мучительницу твою от жгучей жалости к тебе? Не мне ли кричит весь свет: не люби, не стенай по нему, по Кишу! И всю родню его отринь — грязь, мразь!

Но вот ведь… Трудно бросить. Невозможно! И доводы земные, весь трезвый разум — бесполезны.

А другой расклад? Все череда случайностей, так, эпизоды, привязанностей странных и нелепых, и в результате — зря потраченная жизнь…

Но вот еще на что взгляни: три случая имеют сходство, но и различны. В каждом — эссенция своих десятилетий: начала века, середины и конца. Так выразительны, так ярки типы! Их время заполняло, как полые сосуды (безвинные!), своим безумьем.

## XXVI. СТРЕМИТЕЛЬНЕЙ, ЧЕМ ЛАСКИ ДОН-ЖУАНА, СТРИЖА ПОЛЕТ

> Стремительней, чем ласки Дон-Жуана,

> стрижа полет?

> Весенней хрупкости его обманов

> соперник — лед?

> Он в сотый раз ступил на новый берег

> в лучах зари,

> Счастливец…,

> чтоб терять рассудок, верить,

> боготворить…

> Блистательны его победы,

> Триумф — в крови!

> Одна тщета лишь: Дон-Жуан не ведал

> отказ в любви

> Что свято женщинам? Беречь живущих имя?

> Честь мертвецов?

> — Все преступив, узнать: а что ж за ними

> в конце концов…

> Навяжут пут себе ж, наскажут бреден

> без рубежей…

> И возгласят, что немощен…, почти безвреден

> он для мужей.

> Лови свой жребий, Дон-Жуан,

> свое злосчастье —

> — Ах… отпусти!

> — Твой крест тебе нести…

> И изменить его — не властен.

> Е. А.

Начало весны — лукавое время.


7 марта 77 года. Ровно пять лет назад я должна была дать урок на Цветном бульваре впервые в жизни, в том зале, где вела уроки Мадам и откуда ушла умирать. Я очень готовилась и беспокоилась. Подойдя к двери, узнала, что урок не состоится: предпраздничный день. Среди звона капели подошли двое — он и она. Он должен был играть, она — мой ближайший друг. Он сказал: «Я даже рад, что не состоится, мне не работать». А я сказала: «Я боялась этого занятья, но не рада». Мы пошли к метро сквозь солнечные блики и зайчики. Таяло. Он говорил о каком-то там журнале, где были статьи и картинки на тему гулаговских истязаний. Он расписывал: «Вот, например, женщина-следователь давит острым каблучком на пенис подследственного…» Он предложил посмотреть иллюстрации — нес журнал с собой.

Не помню, что я сказала, он сменил тему. Она улыбалась. Что он хотел, расписывая порно-ужасы? На ступеньках метро они договорились, больше глазами, чем словами, и потом все молчали, стало тяжко и ложно. Сказав грубо — «пока» — я повернулась и пошла. Ни одной мысли не было у меня, только самый воздух обмана вдохнула. И обманчив был сумеречный свет, когда я вышла из метро, и обман ждал меня дома. Было так тошно, что я уехала снова на Чистые пруды и ночевала 3 ночи у Бледнолицего. Потом явилась та, с которой он ушел 7-го числа, и, вся красная, сообщила, что состоит в связи. Раз уж я их видела, то должна знать все и подробно. И как после свиданий она звонит мужу, чтобы он встречал ее, она боится бандитов. Как он страдает, как она страдает!

Я улетала на Дальний Восток. Он хотел проводить меня, принес книги, заморские сладости. Не взяла ничего, говорить было неприятно, хотя какое мне дело — кто с кем и как. Признаться, это известие ошеломило меня. Ее еврейская семейная добродетель! И откровенность… Да, и его миловидная курчавость, молодой румянец, русская борода, улыбка…. Он писал мне на Дальний Восток, а я просила его быть милосердным к этой семье. Не рушить.

Через 2 года опять 7 марта. Я даю мастер-класс труппе Гедрюса Мацкявичуса. Я уже не боюсь ничего и никого. Я уверена в движении, в музыке (он за роялем). В черном трико я уверена в себе, я лечу. Я пригласила Марину-модель, у нее хорошие линии и пластика. Та, моя подруга, зачем-то разделась и встала на ковер. Я стесняюсь за нее, за ее линии и движенья, но она без комплексов — или хочет дышать с ним одним воздухом?

Мы идем с занятия. День яркий, сине-белый, идем по какому-то парку. Подруга всю дорогу говорит с ним о том, что все религии в конечном счете имеют сказать одно и то же. В метро мы теряем Марину, потом выхожу я. Там все беседуют о смысле творчества. В последний момент выскакивает он. Он говорит мне: «Сегодня наш с Мариной день. И она помнит это. Мы были друг у друга первыми… в 73 году». День как-то раскололся, раздробился. Такой ядреный хрустальный орех с утра. никчемно все.

7 марта 81 года в нашем доме жила Люда Солдатова, и ложь, как дым ее сигарет, пропитывала все насквозь.

И снова 7 марта, второй год как ушел… Утром -15°, а днем таяло. Вышла первый раз за два года погулять в Узский лес. Лыж у меня нет. Шла по нашему оврагу с закрытыми глазами. Сияло даже сквозь закрытые веки. Не заметила, как влезла в снежную целину, набрала в сапоги. Старички-голубятники кричали: «Эй, сюда выбирайтесь, здесь дорога». В овраге мальчики-подростки прыгали с трамплинчика и матерились. Толстые женщины визжали на пологом склоне. Потом сумерки тянулись, зеленоватые, прозрачные, лиловатые, в них не было никакого обмана. Он был томительно со мной. Киш улыбался, говорил: «Это твоя хрустальная погода». Приходило в голову, как похожа Оля на него — красота и лживость, ум и склонность — влечение к оккультизму, к пропастине, бытовой магии. Разговоры о высоком, о духовном, а заботы все о России.

7 марта. «Алена, Алена, я хочу к вам прийти, можно сейчас». — «Я работаю». — «А сегодня вечером можно?» — «Я хотела пойти в другое место, поминки». — «А когда вы вернетесь с занятья?» — «В 6». — «Я к 6-ти приеду». Вечером 6… 7… 8… часов. Звоню: Оля, ты дома?» — «Да». — «Я тебя жду с 6-ти!» — «У меня гость, но я сейчас поеду». Через полчаса: «Ты не уехала?» — «Нет». — «Тогда я съезжу. Меня просила быть вдова. Я вернусь к 11-ти, если ты приедешь; если нет, то я не вернусь, это далеко». — «Я приеду точно». У Подъяпольских смотрю без конца на часы. Мне говорят — перестань, неприлично. Полчаса только побыла. Вбегаю домой 11.05. Все спят, села читать на кухне. 12 часов, 12.30. Звоню, никто не ответил. Я спала — головой на столе, дергалась, проснусь и опять. Около часа звонок в дверь: Оля. Хороша уж хороша. В тонком пуховом платке — боярыней — заколотом на подбородке. Букет тюльпанов в руках. Веселая, улыбка искорками. И целует меня в щеку прохладным прикосновеньем, как тюльпан. «Где ты была, я тебя весь вечер жду…» — я не могу ей никакого упрека, красота ее сшибает меня с толку. «Да? А я Андрея, моего костромского, встретила в метро, мы проговорили. Он пошел в гору, где-то его выставляют. Он особенно убого выглядит, когда еще и в фаворе…» И протягивает мне тюльпаны небывалых расцветок, переливчатых, разных. Они кажутся влажными в прикосновеньи, как младенческие ладони. «Я познакомилась на рынке с садоводом». — «Ну, давай сейчас спать, утро вечера мудреней». — «Нет, мне завтра надо рано. Приезжает мать из Костромы, я хочу ее встретить. Надо в полседьмого выйти из дома. Она не велела встречать, но я хочу встретить». — «Как я не люблю эту совиную жизнь и ночных людей! Ну ладно, давай поговорим.» Улыбнулась в ответ. Спрашиваю: «Что у тебя? Голос по телефону мне известный, не жду от него добра». — «Да, что-то происходит несомненно». — «А что, скажи и мне и себе — мотает?» — «Да». — «Чего-нибудь хочется, или чего-то не хочется?» — «Да нет, пожалуй, нет. Все равно: раз верха нет — и низа нет». В глазах сиреневого цвета страшная тоска, провал. Коротко стриженная голова (работы Праксителя), нелепая синтетика надета как попало. Пальто, в котором она пришла (сама купила первый раз в жизни), она изваляла в грязи сверху до низу — несла елку по слякоти — зима была нынче такая. Скомкала это пальтишко и сунула его в чулан. Но вот достала сейчас. И все равно хороша.

Я рассказывала ей про Авраама, который пересекал много раз пространство между Уром Вавилонским и Египтом. Он искал своего Бога от солнечного культа Ниневии с зиккураторами до лунных культов Нила; начиная с питающихся силой от новорожденных младенцев, заделанных живьем в глиняную банку в основанье фундамента дома, до тех, которые в саркофагах жили после смерти и смотрели оттуда золотыми глазами. Оля поднимала брови, которые с прошлого года стали густыми. До трех часов сидели на кухне, тюльпаны между нами расцвели и открыли середины свои, отдались всей душой.

Спросила я: «Тебе случалось влюбиться?» — «Нет». — «А в детстве?» — «Никогда». — «Чтоб оттаяла твоя душа, может быть, тебе родить ребенка? Хорошо бы, только не от Кости и не от Коваленко!» И здесь на прекрасном ее лице возник испуг, ужас за себя, за драгоценную, вся родовая спесь, брезгливость… «Алена, вы можете себе представить меня с ребенком?!» Мир создан для нее, но не она создана для кого-то, для заполошно орущего среди ночи, сучащего недоразвитыми ножками в зловонной пеленке, тянущего к ней липкие ручки! Не кровь ли прапрабабки, бросившей ребенка на снег, заговорила? Вот он на поверку Леонтьев-старший, в своем чистоплюйстве. Замер. И так и не сказали ему: отомри, что ж ты от рожденья до смерти сына за всю жизнь не дал ему ни рубля! Вот она трусость сына перед возможным появлением претендента на его свободу, заботу и пр. Вот она, суть этой породы, которая сверкнула в глазах ее, но быстро была погашена, прибрана. Потом сменили тему. Оля была у Кости: «Он делал свои некоторые тантрические фокусы из тех, что не особенно далеко идут. Хотел показать, как он может взять мою энергию. В результате за несколько часов работы он был как тряпка… Я ушла от него. Искры сыпались из глаз. Три дня на меня в метро кидались мужики. Ко мне подходили экстрасенсы на улице, в поликлинике, предлагали соединиться». — «Но хватит, хватит! Эти новости уже никого не поднимают на подвиги, на битвы, гонки в такси. Давай ляжем спать».

Утром я по будильнику встала и проводила ее. И еще спала, когда меня поднял звонок. Кира: «Где Ольга, ты не знаешь? Я пришла домой, дома грязь, все вверх дном, посуда не мыта, везде наставлены тюльпаны». — «Она тебя встречает, она сейчас придет домой. Как же вы разошлись?» — «Анатолий сказал, что она не ночевала дома ни разу за четверо суток, пока я отсутствовала. Я позвонила Мите. Он сказал, что не сторож ей, но она предыдущую ночь оставалась у него. Ну я ему дала! Он у меня выслушал, все, чего в другой раз не узнал бы…» Еще звонила Кира и еще, и ругала Олю неполовозрелым говном собачьим. Я утешала ее — приедет. Кира звонила, звонила. Хотела узнавать на вокзале о несчастных случаях. Потом я звонила. И — новость: Оля в больнице с сотрясением мозга. Потеря памяти. Она 5 часов блуждала, не могла найти дома, оказалась в центре, покупала какой-то хлеб и все-таки временами вспоминала, что ее где-то ждет мать. В больнице признали ушиб мозга, собираются делать пункцию спинного мозга. У Киры гипертонический криз, она еле ворочает языком. У меня работа (четверг). Кира говорит, что нужно отвезти прошлогоднее больничное заключенье, чтобы не делали пункцию; она просит Анатолия отвезти, но тот, упирая палец вверх, опять про блудомыслие и непорочное зачатье. Конечно, Кира пошла сама и потом ходила каждый день, хотя в больнице карантин. Она прятала пальто под лавку и надевала белый халат. Водила и меня потом в больницу. Я на свиданье, а сама она в приемном покое караулила пальто.

Оля говорила, что мучительно не может вспомнить тот отрезок времени, что выпал из памяти. Я ей про зеленую травку, которая уже растет полосами над подземным отоплением, про мать, которая, совсем очумев от ужаса за нее, звонила Мите. Вдруг на Олино лицо нашла грозовая туча. Она переспросила и сказала, что больше она не сможет пойти к Мите. «Но отчего же не пойдешь? Этот материнский страх понятен и гнев оправдан, надо объясниться с Митей и просить прощенья, если безвинно обидели». — «Нет, это все, всему конец!» Я постаралась сменить тему и рассказала о родительском собрании в Егоровой школе, на котором была лекция про половое воспитание. «Обследование показало, что 30 % шестилетних детей знают о беременности и 60 % знают, что такое половой акт. Они узнали это от товарищей, а вы должны ненавязчиво привлекать их к участию в семейных работах и к спорту. Статистика американских гинекологов свидетельствует о том, что 90 % юношей занимаются онанизмом». — «А у нас?» — «У нас данные засекречены. Но родители должны сами все рассказывать и показывать своим детям». Оля хохотала, но опять потемнела, провожая меня к лифту. Кира встретила внизу. «Ты знаешь, в этой страшной советской больнице, где в коридоре умирают старухи из домов престарелых, где никто к ним не подойдет, здесь я встретилась с человеком — ты не представляешь — лицо примитивное и злое — оказалось, что это брат милосердия, который долго работал просто так, подносил судна этим старухам. Потом его уже оформили. Он единственная нянька здесь и свет в окошке. А женщина отвратительного вульгарного вида, толстая как бочка, шла и орала на всю ивановскую. А потом я узнала, что она кастелянша и добыла в другом отделении белье. Ведь белье гниет под старухами. Вот они с сестрами штопали и латали простыни и ругали советскую власть». Рассказывая с чувством — мы уже вышли из больницы — Кира упала в лужу, села и привалилась на бок, набрала полный сапог. «Ничего, ничего, скользкие сапоги. Я пойду пешком, неудобно на транспорте».

Ночью звонок, и звонит, и звонит, и звонит минут 5. Мы с Машей вскочили. Телефон у Егора, мы ломимся к нему — он заперся от кошки. Он встал, открыл. Кира: «Что ты рассказала Ольге про меня! Что ты сделала? Зачем она знает про Митю!? Она рыдает, у нее истерика. Она говорит, что это единственная чистая дружба, что теперь все кончено, что я должна немедленно исправить, что исправить ничего невозможно». — «Кира, сейчас ночь, ты подняла всех, завтра я тебе все скажу». — «Нет, но почему, почему надо было ей это говорить, это дело выеденного яйца не стоит. Митя виноват, это ты мне можешь не говорить. Но ей знать совсем не надо, мало ли кому я звонила, я разыскивала ее!» — «Кира, давай отложим до завтра, ты знаешь, сколько сейчас времени? Я не могу с тобой говорить».

Рано утром Кира звонила Мите и сказала, что ее состоянье было очень плохим, когда она разыскивала Олю, но все равно, его жене будет не слишком приятно узнать, что лишь только она в дверь — он оставляет у себя на ночь молодую девицу.

На другой день иду к Оле. «Ну что такое, что за истерика?» — «Ничего, просто я высказала откровенно некоторые вещи». — «Почему среди ночи?» — «Ну, это было около 12 часов, ну, может быть после 12… А мать начала звонить дальше. Это как оса укусила собаку, та задрала кошку, а кошка расцарапала еще кого-то. Это теперь все равно. Я вообще хочу уйти от всего». — «Было бы большой нескромностью. Наделав всем столько хлопот, сказать: получилось нехорошо, я уйду. Пусть всем будет вовсе тошно. А сама спасешься ли? За что ты мать накажешь? За то, что она в том кошмаре, который знают только матери, каждую минуту кувыркается в эту пропасть, каждый раз представляет тебя или трупом бездыханным, или изнасилованной? В этом ужасе она сошла с рельсов и делает идиотские поступки, за это ты накажешь ее? Репутация твоя нехороша. Отлучки твои из дома, ночевки не с чистыми мотивами. Поэтому тебя разыскивали. Большая нескромность навязывать свои события всем окружающим. И вот ребята гоняются за тобой по вокзалам, платят за такси, не спят ночи. И причина всему не что-нибудь — твоя плохая репутация. И еще: не за эротические излишества назван в библии Вавилон «великой блудницей», а за черную магию, за нечистый оккультизм, за то самое, чем ты завлекаешься». В таком духе я говорила долго. Оля помрачнела, молчала. Когда она вышла из больницы, повидаться не стремилась, не сделала и я ничего, чтоб ее увидеть. Кира отправила ее в Кострому под конвоем отца (!) Кира: «В конце концов, мы сделали эту кучу дерьма, кому еще с ней возиться! А маги звонят без конца, вызывают, и эта сволочь Атри, и жена его. Это такие гости, которых выкинешь в дверь — они лезут в окно. Ольга звонила им из больницы. Нет, пусть поживет там и будет ездить раз в неделю в школу». Я звонила Кире, просила отдать мне шапку, которую они увезли (было холодно в начале апреля). Спрашивала про пианино, но Кира, поводив меня за нос, перевела разговор на цыганок, которых она нашла в Костроме, когда Анатолий уже уехал. «Они как-то проникли через запертую дверь и нагадали мне и Оле порчу, болезнь, девичью корону, ну и много еще чего. Цыганка сказала, что она научилась ворожить у своей бабушки, та умерла 115-ти лет, и еще на 4 дня задержалась передать внучке секрет. Она предложила проверить: взять в руки две иголки и держать. Если одна заржавеет, то, значит, правду она сказала. Я открыла руку, и на одной иголке была ржавчина, как кровь. Я работаю в институте металлов, уж я ли не знаю, как выглядят все окислы железа! Я по сталям… но это была ржавчина как кровь».

Через 2 недели у Киры пошла кровь горлом. Я не видела. А может быть, не пошла. Олю она потребовала в Москву, чуть не под конвоем. «Ты же понимаешь, я не могу платить за езду туда-сюда и потом она должна работать, последний срок ей явиться. Ее берут у меня в институте в столярной мастерской. Ей надо трудиться и зарабатывать, иначе нам не хватает на жизнь, сама посуди». — «Но она же будет бегать по ночам к магам, лучше уж пусть не учится, чем это». — «Ну что ты говоришь! Это все позади. Жизнь у бабушки в чистой нравственной атмосфере совершенно изменила ее. Мозги промылись, проветрились. Устои, нужны устои. Вот увидишь ее, это другой, абсолютно адекватный человек». — «Я не увижу, я ложусь на операцию». — «Да? А что? Ну знаешь, после этого многие живут по многу. Вот я тебе расскажу случай…»

## XXVII. ГРЯЗЬ ЯВСТВЕННО СОЖЖЕНА

> Грязь явственно сожжена!

> Дом — красная бузина!

> Честь царственно спасена!

> Дом — красная купина!

> М. Цветаева

Гори — гори ясно!


Господи, Иисусе Христе, помилуй мя!

Дом пустой, йоги и маги схлынули. Один раз я сделала упражнение, ввинчивала пальцами, дышала, читая мантры. Было неприятно давить… и было ясно, попытка с негодными средствами. Перед больницей я ездила в деревню. Посадила свой огород, но больше всего рубилась с тополевыми хвостами, которые вылезли с другой стороны дома! Протянулись корни под избой. Но я ослабела, кто кого — пока не видно.

В больнице время потянулось неспешно, лениво час отставал от часа. Куда спешить? Как на логарифмической линейке: у них одна шкала — у нас, больных, другая. У них личная, у нас групповая. За это улиткино время многие-многие студенты, аспиранты, ассистенты лазают пощупать опухоль. 5-7-10 раз — зачем так много? Мое место в коридоре напротив манипуляторской-уборной. Я читаю, когда двери открыты, — светло, все видно и там, и в книжке. Когда закрыты — темно, а если часто… Я со всем тут согласна, никто меня не задевает, но скоро начала из режима выпадать. На выходные захотелось смыться и помыться. Это не разрешаемо, но и не проверяемо. На прошлых выходных была даже у Зариши с Вадюшей. Вместо цветов явилась к ним с пучком редиски. Застала Заришу, бабушку, деток (большие выросли, и не узнать гадких утят). Вадюша отсутствовал, прогуливался с нашей общей подругой Машей Подъяпольской по отъездным делам. В доме толчея, люди, 6-го июня уезжать — конец всему. Ничего не собрано, не поделано, на стенах Фальк, Валин «Арлекин», Туркин «музыкальный букет» и все-все. Вдоль стен свежие храмовые иконы Заришкиного письма. Дети перестали ходить в школу, люди толкутся, а Зариша еще не знает — ехать или нет. Маета, но услышала она от меня новость — «Поедем в храм, исповедуешься». — «Я в больнице ночую, мне через полчаса уходить от вас!» — «Поедем, попросим отца Николая. Если он не служит, то сразу исповедует». — «Храм у вас так близко?» — «Побежали! Дети, Аня, поскорей!» (Аня-гостья пожилая женщина с мальчиком, новообращенная). Мы побежали, Аня отстает, где-то еще дальше дети. Мы впереди, и глаза нашей предводительницы блистают — быстрей, быстрей! Долго не было троллейбуса, обоз подтянулся. Потом тащился троллейбус. Зариша: «Я советовалась про тебя с о. Николаем. Он сказал, что антропософия — очень тонкая новая ересь. Но, говорит, это пройдет у тебя, ничего». Зариша нашептала Кирюше в ухо и отправила его в алтарь. Церковь полна, Зариша врезается в толпу, я отстала далеко. А посреди ковровая дорожка, на нее ступить старушки не дают. И вот: прыг туда, прыг сюда — Зариша, я за ней прыг, прыг. Пробились в левый придел. Батюшка вышел седоватый, озабоченный. Зариша ему шепчет так сильно в ухо. Кивнул, ушел. Она мне знак: стой здесь, а служба идет сладкая. Отец Николай показался из притвора, она толкнула меня в спину: «Иди». Я пошла за ним. «Стой!» Схватили, зашикали, затопали. Я в своей остолбенелости пошла за ним в алтарь. Хороша ж была! — «Она не знала… Не нарочно… В храме впервой».

Наконец встали мы в уголку. Я сказала первое и потекла, глаза полны слез, язык лыка не вяжет. Он подсказывает мне «прелюбодеянье». Я только: «Нет, батюшка, не грешна, «аборты» — грешна, батюшка, грешна!» И еще: «Я отринула мужа своего покойного. Как узнала, что плох он был перед смертью, перестала молиться за него». — «Я могу отпустить этот грех, только если вы обещаете молиться за него утром и вечером. Только если вы сами, иначе я ничего не могу…» — «…Буду.» Он накрыл мою голову епитрахилью, пошептал. «Целуйте крест, целуйте Библию» (как будто полной дурочке). Поцеловала, поклонилась, вышла в слезах. Зариша сунула мне в руку пятерку на такси. «У нас денег слишком много». И напоследок мне горячечно: «Тебе надо причаститься и собороваться — обязательно, обязательно». — «Зариш, может я еще не помру…!?» — «Собороваться не обязательно только перед смертью. Это тебе очень хорошо в любом случае, приезжай завтра». Я взяла такси и погнала. Ехали из Перова по Волоколамке и потом по всем московским набережным. Этой весной все расцветало необыкновенно. Солнце садилось. Не видела, не знала я раньше города в такой красоте. Последняя, последняя. Нарочно что ль! Ну зачем, зачем столько золота на куполах и на воде? Купола, башни, кресты — все плавится в глазах, прощается.

Успела в последнюю незапертую дверь. На следующий выходной (меня «готовят» к операции или просто очередь ползет?) ухожу домой. Звонок по телефону: «Здравствуйте, с вами говорит Сергей Бычков. Я хочу сообщить вам, что я продал дом. Он мне больше не нужен. Чтобы вы имели в виду. Але, вы слушаете? Это было очень сложно, так что вернуть нереально. Я съездил туда. Ваших вещей там нет. Мне сказали, что вы покупаете дом у тети Паши. Мой дом был даже не заперт, стекла побиты. У меня очень мало времени для разговора, но я должен предупредить, что люди, купившие дом, — местные, не нашего круга, так что, если вы поедете, можете напороться на грубость». — «Почему вы не сказали раньше?» — «У меня не было вашего телефона, а почему вы не побеспокоились в течение года? Время было». — «Я передавала. Старчик ничего не сказал вам?» — «Нет, ничего». — «Там ведь все сделано заново… там труды и душа…» — «Очень сожалею, но дом был отдан с условием поддерживать его в порядке». — «Но там не порядок, там все… вся жизнь». — «Ну вот, вы уже начинаете обижаться, простите, у меня нет времени». — «Это невозможно! Там посажены деревья!» — «Я видел две грядки, в доме сделаны стеллажи, но с этим вам придется примириться, очень сожалею…» Опустила трубку… похоже на младшего брата смерти. Пытаюсь вернуть ту минуту, когда еще не знала. У телефона, держа голову руками… Другой выход в обморок, в общий наркоз, в безумье, дебош… тут нельзя находиться, а туда — никак. Выкричать, хотелось в истерику. Пошла в больницу с узелком.

Больницу уже запирали со всех многочисленных концов, и больные спешили, как цыплята в курятник. Ночью будет ходить, как маятник, оперированная толстуха. Она задыхается от посленаркозной мокроты. В коридоре прямо на каталке кромсают женщину всю ночь. Почему не в операционной? С 10-ти вечера до 5-ти утра. Человек шесть врачей и сестры выручали ее от смерти, все было в крови. Озеро в каталке провезли мимо меня. Та, что задыхалась, постеснялась отвлекать на себя. Я не спала, вставала два раза проглотить снотворное.

Моя врачиха составлена из черных палочек-спичичек — негритянка, записывает в журнал: «Вашя ма-а-ама чем болели, вашя па-а-апа чем болели? Какие жялобы? Полевая жизни нет?.. Почему опять грустный?» — «Доктор Франция, у меня дома плохие дела». У нее, видно, атавистическое ясновиденье. Лицо у меня как лицо. Я начинаю играть на этом и торопить с операцией. Я хочу туда, в отключку, как алкаш. Потом уже перевели в палату, там я узнала, что есть график на 10 дней вперед, туда не вклиниться. Лежи — отдыхай. Кто две недели, кто месяц. Я томлюсь, я отправляю (упрашиваю) Машу с Митей поехать к Бычкову, уговаривать, предлагать любые деньги. Слоняюсь по коридору с книжкой, ищу, чтобы тихо и свет был; кочую — или свет гасят, или подсаживаются с разговорами, или сестры гонят. Одну приручу — она сменяется. Я во двор погулять — пропустила процедуру: кровь на сахар. Рапорт: нет на месте. Доктор Франция: «Щто-о-о я заме-ечала такое лицо? Щто-о-то думаете… Нато веселий для операция…» Какая милая эта не наша манера, какая веселенькая улыбка, кокетливая, зубки жемчужные и шлет воздушный поцелуй от Доминиканской республики (она по обмену).

Нашелся телефон Бычкова. Там сказали: «здесь больше не живет». Адрес дома в Ашукинской: Маша с Митей поехали. Я боюсь спросить результат. Оказывается, не застали. Узнали, что там развод. Жена поделила с ним детей. Себе двух старших — своих, а ему младшую — его. Какое мрачное зеркало! Маша сделала скорбное, менторское лицо: «Здесь можно найти много мрачных аналогий». Это ее назидательное лицо повернуто ко мне постоянно. Аналогии были еще тогда: «У Бычкова жена француженка, и у меня француженка, он христианин, и я христианин, он взял жену с двумя детьми и я… (какие-то еще находил)».

Митя спросил, что может для меня сделать? Я просила разыскать Бычкова. Вот они съездили с Машкой один раз неудачно (поблагодарили судьбу, что не застали, как раз тогда жена похитила дочку (сказали соседи). Митя с Машкой старались у меня вызвать жалость к нему, но не нашлось у меня в душе. Вот опять стою в очереди к больничному телефону, наконец Митя: «А! Значит ты еще не знаешь… Мне предстоит тебе сказать… Да, мы застали его. Он повторил нам все, что сказал тебе. По-видимому, там какие-то крепкие хозяева (Тимофевна! сверкнуло у меня, Гуля!), они собираются засеять все под картошку, им удобно, что дом стоит так, на отшибе. Получил он за дом 200 рублей, так что ни о какой прибыли речи нет. Но он предложил вариант: купить домик около Переславля-Залесского. Туда и сообщенье лучше. Надо известить его в теченье 10 дней».

Я пристала к Франции, я пошла еще к другой бабе-хирургу. Я молила, я от них не отстала — отпустить меня на 3 дня без ночевок в больнице. Франция восставала, Франция наотрез отказалась, Франция пошла просить к той круглой блондинке-хирургу. И я должна была рассказывать свои причины про свою избушку и всю любовь — черной доминиканской розе и белой женщине. Я лепетала что-то некрасноречиво совсем и расплывалась сквозь слезы нитка жемчуга на черной шейке и жемчужный ряд зубов — и блондинка, которая под перламутровыми очками и губной помадой скрыла умное, сильное, русское лицо. И решили выписать меня на неделю. Часа два заполняли на меня обширные листы, бесконечные ряды цифр.

Пока я ждала освобождения, в больницу приходила Кира. Мы пошли погулять, а в это время меня искала Франция. Нужна была еще какая-то вивисекция для полноты столбцов и рядов. Кира: «Так слушай продолжение повести об этой славной фамилии. Последние подвиги Ольги Анатольевны. Она ушла и прихватила с собой свои вещи и кое-какие мои. То, что она поддерживала связь со Славой, убедило меня в том, что меня будут дезинформировать через него. Представь себе, так и происходит. Я не умом знаю, я всем инстинктом, всем своим существом чувствую этих Леонтьевых. Да, представь, она звонила от Славы, узнавала расписание рейсов в Грузию. Теперь я была у Якова Вениаминовича — знакомого Коваленко — и он сказал, что Коваленко в Прибалтике. Конечно, они в Прибалтике, я так и подумала с самого начала. Конечно, на работу она не вышла (Слава устроил ее лифтером), взяла у него 25 рублей на первое время, теперь живет за чей-то счет, за счет Юраты, за счет еще кого-нибудь несется в брачном танце с этим секс-маньяком. Да, может быть, для их диеты много денег и не надо: мед, спирт, ежедневная клизма. Ольга уверяла, что получается хрустальная прозрачность тела и души. Представляю: ум прозрачен до полного исчезновенья! Хотя клизма — это здорово, это я знаю. Да, за процессом надо следить. Увидишь иногда то, что съел год назад. Но девка какова! Она отреклась от меня, от тебя, но ты пойми, она отреклась от бабки, которая все, всю жизнь положила на неё и не оставила себе ничего. Может быть, я современная мать, как и ты, и не всю заботу отдала и не всю любовь (хотя мы-то с тобой все-таки из тех женщин, которые строят дом и для которых это самое главное), но бабушка не погрешила ничем против этой любви. Вот ты спрашивала, как пережила Олька, когда у меня шла кровь горлом, — никак. И она знает, что ты в больнице, она знает, в каком положеньи бабушка — у нее инфаркт. А она — в любовных утехах. Да она и не любит, это голая эротика. Она не любила никогда никого, кроме себя. Я была сначала в состоянии шока, но теперь я поняла, что надо принять как смерть. И в будущем я не желаю иметь с ней никаких дел, поэтому я даю новое объявление о размене на две комнаты в общих квартирах и одну однокомнатную квартиру, потому что имею в виду переселить к себе мать. Я думаю, что имею на это право. Я не хочу иметь отношения к коваленковскому ублюдку. Я уверена, что этим кончится и она придет ко мне с ребенком от этой гниды, с жидошизофреником. У нее не осталось чести, она лжет на каждом шагу. Ты знаешь, она не падала на мостовой, и не было сотрясенья мозга. В больнице у нее не нашли ничего, даже синяка. Она была с ним в это время, я почти уверена. Она все время звонила туда». — «Но, Кира, этого ты не знаешь наверняка». — «Чую их натуру, ты не узнаешь ее братца в этих поступках? — Да, они непрерывно говорят о духовном, делая низости. — Да, да, да и Анатолий, их отец, таков же, но они изощренней, умней его. А каковы будут потомки? Эта бешеная кровь в сочетании с Коваленкой. Не-е-ет, я жить с ними не буду, и Анатолий, кстати, тоже заявил, что с кем угодно, только не с родной дочерью. Нам сейчас с Толей лучше, поскольку тут уже все известно, никаких неожиданностей. А у нее три чудовищных планеты в гороскопе!» — «Кира, я исповедовалась перед больницей, и батюшка вынудил меня на обещанье молиться за покойного утром и вечером — всегда. Вероятно, они вменены нам, не проклинай ее. Если она придет несчастная, ты примешь ее. Любовь не может быть отменена, хотя бы и уваженье твое она потеряла». — «А ты знаешь, что ей предсказан сын, от которого будет большое горе?» — «Она говорила про дочь, которую она будет изничтожать». — «Да, от другого брака дочь». — «Но ты будь пристально внимательна к проявлениям судьбы». — «Я уже была внимательна и убедилась — дерьмо, дерьмо и дерьмо, что тот, это эта». — «Кира! Не надо нам встречаться!» В этот момент на дорожке показалась доктор Франция. Она прикрыла глаза от солнца маленькой розовой сумочкой и смотрела на нас, кокетливо склонив тонкую шейку. Я бросилась к ней с повинной. Она сказала: «Нишаво, но я не есть довольна это платье. Не надо черни-черни, надо голюбой или розвий». И пальчиком на меня. Платье — Нюсин подарок, она называла меня в нем «царица ночи». «Ах, какие у вас, доктор Франция, изящные манеры и ненашенская легкость!» Она сказала, что мы с Кирой, наверно, сестры, и сделала жест поцеловаться со мной и с ней. Мы поцеловали ее в правую и левую коричневые щечки. А она воздержалась от поцелуя, так как губы ее сияли розовой перламутровой помадой, под цвет розовых перламутровых пяток, завершающих коричневую ножку на шпильке. Киру я больше не видела, Олю тоже. Морок…

Вот наконец тот день. Я еще расспросила Машу и Митю о впечатлениях от Бычкова. Маша сказала, что его версия как будто оправдана, но он не допускает никаких дополнительных вопросов, и это шито белыми нитками. Ложь. Но называл он ее Машенькой и произвел вообще-то приятное впечатление. Митя сказал, что Бычков показал себя христианином, предложив помочь найти дом в Переславле — молодец. В общем, они душой перешли на сторону противника. Я поехала. Было прекрасно за окном: «Господи, как совершенны дела твои!» — в один висок и в другой же — «Господи, не могу больше, край. Прими меня!»

Среди дачной тесноты и многих хозяев, гордых гаражами и громкой музыкой на участке, разыскала дом, самый гордо молчащий. Таких домов больше нет в этом поселке. Палаты каменные. Сад тесный. Здоровенная белая косматая собака в дверях. Без трепета перед собакой и Бычковым вхожу. Там женщина с младенцем на руках и мальчик Егорова возраста. Бычкова нет и будет в 8. Длинный русский стол, скамьи, на стенах — разлюли — скалки-прялки. Детские рисунки окантованы, икона Божьей Матери в углу. Да, говорилось, что он продвигается по духовной линии, значительная величина в православных кругах. Мне радушно предложили отдыхать, располагаться, пообедать, попить кваску. Детеныш красивый, синие глазки, меньше года — значит не бычковский. Думаю, что же делать до 8-ми еще 5 часов? Можно уехать и приехать, но зачем? А ждать так стеснительно здесь. Мне всегда трудно ждать. Решила пойти на почту, позвонить. Мне предложили написать записку. Женщина перебрасывалась словами с подростком — личико в юношеских прыщиках: «Что-то Сережа стал каждый день уезжать. А то все сидел дома…» — «Весна!» — «Нет, это потому, что я здесь», — сказала женщина. Я написала что-то невнятное, была недовольна собой. В порыве обратилась к женщине и мальчику: «Может быть, вы поможете мне. Я хотела знать адрес и фамилию людей, которым Сергей продал дом в деревне». Юнец отозвался: «Нет, он его не продал, там он собирался поместить одного поэта, но, в общем, это гораздо сложнее…» Он замолчал. Мы глядели, две женщины, такими глазами: «Ты проболтался по молодости своей». Я сказала: «Я жила раньше в этом доме. Он не предупредил меня, это удар в спину. Я хотела бы заплатить, сколько они назначат, и вернуть дом, он мне дорог…» Женщина перестала улыбаться и очень вежливо объяснила мне дорогу на почту. Пауза. На паркетном полу сидела в своей лужице девочка с синими глазками, пианино стояло ко мне спиной, громоздился титан — какие-то трубы — центральное отопление? Холодильник и гостеприимный русский стол.

Часа полтора я гуляла. На почте чинили телефонные автоматы. Поехала в Пушкино узнать, как подается иск. Райсуд, 3 этажа коридоров. Почти час дожидалась дежурного юриста-юристку, она болтала с подругой, потом надела официальное лицо на лицо, перешла в официальный кабинет и разъяснила мне, что подавать надо по месту жительства ответчика, но суд отведет иск по месту нахождения постройки, а тот, вероятно, отведет по месту жительства. Что владелец имеет все права независимо от давности покупки и неуплаты страховки и что надо для начала заплатить 60 рублей таких и еще 60 рублей других.

Почуяла Кафку, содрогнулась. Поехала обратно в Ашукинскую. По пути привязался пожилой сластолюб, назвал себя писателем и художником. Пишет в плане Достоевского и Булгакова роман такой величины, как «Война и мир». И наполовину уже готов. Герой попадает на фронт, в плен, работает в разведке на 2 и на 3 страны. Потом в лагерь — и в конце приходит к Богу. Что от него ушла красавица жена (не от разведчика, а от писателя: закаталась с шофером «скорой помощи», а до того жила на всем готовом и не работала, а он сам (не шофер, а писатель) сделал фрески в д/к Челюскинский, я могу посмотреть. А я, наверно, актриса, он приметил, как я сидела под деревом и как красиво ела в харчевне. (Кстати, я там подлизала тарелку, когда все отвернулись. Растеклась яичница, я не могла иначе, а он, оказывается, сидел сзади.) Наконец писатель вышел и оставил меня в покое.

Приехала в Ашукинскую и была встречена любезно собакой и хозяйкой. Я села на приступочку, обнялась с собакой и ласкались, давали попеременно лапы. Ровно в 8 возник мужчина. «Я жду Сергея Сергеевича». — «Я Сергей Сергеевич». — «Я Арманд». — «Мама Машеньки?» Я смотрела и не узнавала. Запомнила Бычкова карамельным красавцем. Мне казалось, он шатен в кудрявой бороде, но стоящий передо мной был некрасив, даже слишком резкие линии, седовато-рыжеват, волос и бороды немного. Я вспомнила, что он устраивал ко мне в квартиру пожить своего приятеля на лето. «Вы сильно изменились, я не узнала вас». — «Да что же, время идет. Мы виделись, кажется, один раз в 78 году?!» — «Да», — сказала, не веря своим глазам. Хотела напомнить ему историю, что приятель пожил и никто не требовал с него, не обязывал поддерживать квартиру или платить за жилье, и даже за Егорову кровать, которую продавила матушка приятеля. История эта, почти забытая, однако создавала атмосферу отношений. Но рассказать не пришлось, Бычков взял бразды в свои руки: «Не хотите ли покушать? Почему же вы отказываетесь покушать, вы не голодны? А как же разрешилась ваша история с Оксаной Тимофеевной?!» — «Я хотела бы узнать у вас адрес и фамилию людей, купивших дом, и попытаться выкупить у них его». — «Это бесполезно, я вам разъяснял все и еще раз повторил вашей дочери. Больше я сказать вам ничего не могу». — «Но ведь если я сама узнаю, кто эти люди, зачем вы скрываете, это будет мое с ними дело». — «Да, конечно, но это невозможно, и оставим эту тему». — «Я хочу сказать вам, что дом имеет для меня памятную ценность». — «Пожалуйста, любую тему, но о доме я больше не разговариваю». — «Но помилуйте, о чем же мне разговаривать с вами?» — «Знаете ли, я устал, я провел в Москве тяжелый день, я только что вошел». — «Я могу подождать, но я специально для этого приехала к вам из Москвы». — «Мне сказали, что вы в больнице, а вы, оказывается, совсем…» — «Я выписалась из больницы, чтобы приехать к вам». — «Ах, так?! — Но зачем же ехать, если вы сами бросили трубку, когда я вам звонил? Ведь это и невежливо». — «Я слушала столько, сколько могла. Теперь вы выслушайте меня». — «Нет, вполне достаточно и все ясно». — «Почему вы непрерывно перебиваете меня, вы говорили, и я не перебивала». — «Нет-нет, вам больно говорить о доме, это видно. Мы не будем трогать эту тему». — «И все-таки я должна сказать вам, что денежные вложенья мои превышают 200 рублей, и там остались мои вещи в подполе, там мебель самодельная, но она досталась мне с большим трудом, там покрыта новая крыша. Много саженцев деревьев…» — «Вам отдадут вещи по списку». — «Почему кто-то чужой будет решать, что отдать из моих вещей?» — «В конце концов вы можете забрать все сами: и свои вещи, и свою крышу. Когда вы собираетесь ехать туда?» — «Завтра». — «А они приедут послезавтра, так что можете это сделать, только тихо, без шума. Понимаете, тихо! Все ясно?!» — «И все-таки я должна вам сказать, что вы продали чужое». — «Вы забываете о моем возрасте, я не позволю говорить со мной в таком тоне». — «Нет, еще я должна вам сказать, что я собираюсь делать, потому что даже вам не чувствую себя вправе наносить удар в спину. Я собираюсь возбудить иск и предать дело самой широкой огласке». Он сделал резкое движенье: «Разрешите немножко проводить вас!» Я сидела в самом конце русского стола. Неторопливость овладела мной. Бычков вскочил и, сильно опережая меня, распахнул дверь, пронесся по дорожке до калитки, раскрыл ее и встал в позе регулировщика на перекрестке. А я все иду, иду, «легонько шпорами звеня и талией чуть-чуть играя». Прошла его, он запахнул калитку. «Вы подлец», — сказала ему, обернувшись. В лицо. Быстрый аллюр к дому. Неспешно и легко я удалилась. Тут же подлетела электричка и домчала меня почти без остановок.

Ночь в поезде до разъезда Грустынь: одна ж/д будка, в ней один человек, а может быть, два. Спрыгнула в другую сторону, меня никто не видел. Нырнула в лес, он подступает здесь к самому полотну. Бежала 7 км по болотам. Мхи тянутся от Грустыни до Бенова непрерывно. Никогда не ходила тут, но шла быстро и точно. Вынырнула на знакомую дорогу в километре от хутора. Тут никого не встречу. Но как цвел этот май! И луг, и грядки мои. Посадила их тогда еще, когда не знала про опухоль, ранней весной. Они взошли, топорщились. Дом обошла быстро. Сложила остатки рубероида около кровати, достала спички, чиркнула. Два раза не надо было повторять. Когда добежала до леса, оглянулась первый раз.

Дым и пламя стояли до неба столбом. И больше ничего не видела. Бежала, бежала, бежала. В Грустыньке была за 6–7 часов до поезда. Там дожидалась, завернувшись в плащ-палатку в моховой ямке у подножья старой ели. В плащ-палатку спряталась от комаров, от себя, от столба дыма и огня. И непрерывно:

Господи, Исусе-Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную!

Господи, Исусе-Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную!

Господи, Исусе-Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную!

В темноте вышла на пути. Поезд проехал мимо сторожки, хотя здесь остановка есть. Но остановился: может быть, машинист заметил человека в луче прожектора и с опозданием затормозил. Метров 200 пробежала я, вскочила.

Успела. Операционный стол, квадрат неба в окне — «небо Аустерлица». Потом померкло, сделали укол. Желанье было, чтобы не возникло это вновь.

## XXVIII. НА НАЗНАЧЕННОЕ СВИДАНЬЕ ОПОЗДАЮ

> На назначенное свиданье

> Опоздаю. Весну в придачу

> Захвативши — приду седая

> Ты его высоко назначил!

> М. Цветаева

Сегодня — ничего


Легко и пусто: ни долгов, ни потрохов. Я забыла все: его, ее, ребенка, Бычкова. Пустая скорлупа, даже легче — чуть что не подпрыгивая шла. На душе покой смертный. Прощалась с хирургом своим, одаривала ее бусами «тигровый глаз» — такой закон — традиция, говорила: «Спасибо, спасибо, мне было под вашим ножом спокойно, как никогда». — «У меня под общим наркозом всем спокойно».

Дед, я не умерла тогда, хотя дня три такой вариант был не исключен. Окружающее (реанимация) то возникало, то исчезало. Температура лезла вверх. Позаботилась обо мне Наташа, жена брата. Она ходила — хлопотала, кто-то появился, что-то вкололи, милосердные сестры поставили капельницу. Температура начала спадать, и я тоже понемногу опустилась на твердую землю. Стали различимы лица: Егор диковато косился на дренаж-трубку, по которой стекала моя кровь в лоток. Он же еще школьник, мальчик. Мои ученицы, милые тетки, молодые антропософы приходили. Мама моя отсутствовала. Может быть, не знала. Ну и Маша — уехала за город. Они, Деда, идентичны.

Вот я живу очень спокойно (под общим наркозом). Не помню ничего, даже имен. Имена выгорели — серый пепел. Собрала остаток вещей покойного: бумажки, фотографии, начиная с детской-ангелоподобной, его стихи ко мне и пр.; сложила в два пакета, дала Егору, чтоб отнес Тимофевне. Он не застал, положил у запертой двери. Несколько раз мне чудилось, что по улице впереди меня идет он — покойник, но если бы он обернулся и сказал мне что-то, я ничего не нашлась бы ему ответить. Ни о чем бы не спросила, не попрекнула. Это ли прощенье, или отмщенье — забвеньем?

Приятель из антропософов, тот самый Митя (который не сторож Оле) встретил в Москве знакомого священника, тот позвал его в Белгородскую область, где он служил в деревенской церкви. Предложил набрать бригаду и во славу Божью (и для заработка) выполнить большой заказ. Митя позвал парочку: Андрюшу с Ариной и меня. Мне-то все равно — куда, с кем… И отправились.

Там был заказ на роспись, оформление внутреннего пространства храма. История этой затеи странная и удивительная. В селе Ольшанка, посреди садов и белых мазанок, лежал в развалинах храм, груда камней, на которых кое-где видны были лики святых угодников, смотрящих в открытое небо с упорством первохристиан. Дождь хлестал по глазам, а они смотрели не моргая на белый свет. И длилось оно со времен войны. Наши войска, наступая, планомерно взрывали церкви, в которых немцы во время оккупации разрешали службу. Аполитичные безграмотные жители Ольшанки успели что-то из иконостаса растащить по домам. А после войны они съездили в Москву и добились в Управлении РПЦ разрешения устроить молитвенный дом взамен разрушенного храма. Управление РПЦ было неожиданно милостиво, разрешенье дало. И вот в хатенку на горке ольшанские жители снесли спасенные из храма и собственные иконы, и по праздникам приезжий батюшка служил. Паства стояла снаружи, не помещалась, а священник на ступеньках. А потом еще раз поехали бабы в Москву и отхлопотали разрешение на укрепление стен молитвенного дома. И вот он перед нами — шестистолпный храм, внутри которого поместился молитвенный дом, в качестве алтаря. Это съехались люди со всех окрестностей и издалека, даже из Москвы, собрались одиночки и бригады, мастера, и простые волонтеры и работали бесплатно, или за малую плату: копали траншею под фундамент, делали каменную кладку, крыли крышу, монтировали главку. А кто делал расчет, проект? На наших глазах уже укрепляли крест. На наших глазах была выстроена единственная церковь за всю историю Советской власти, на всей территории Советского государства. Одна-единственная! Конечно, вокруг и другим городам и селам захотелось такого же, но сказали им в Управлении РПЦ — дудки, товарищи верующие, второй раз вам такой финт не удастся!

С довольно молодым батюшкой (прислали из Москвы) мы выбирали стиль для росписи стен. Он остановил взгляд своих серых выпуклых глаз на Новгородской иконописи, пылающей алым и багряным. А лики святых угодников бронзовые и медные, строгие, аскетичные. Отблески высшего сияния (пробелы) означали непричастность их к повседневности и к нам, грешным. Орнамент я выбирала по своему вкусу — цветочный, как в Храме Василия Блаженного в Москве. Мы отнеслись к задаче с вдохновением и ответственностью. Мой орнамент проходил на уровне бедра в оконных проемах, взбегал вверх, обводя двусветные окна с венецианским полукружьем наверху. 200 погонных метров орнамента в жизнеутверждающих тонах! С фигурами в простенках не слишком ладилось у моих друзей. Сами друзья были с одним на троих Строгоновским институтом. Но, кроме всего прочего, я думаю, что перенесение миниатюры на стену, увеличение размера, с иконы на фреску — дело не совсем законное. Но оно годилось в этом храме, построенном благодаря энтузиазму многих просто хороших людей, хоть и не мастеров. И были мы поощряемы местным приходом. Свою влюбленность в батюшку-целебата он перевозложил частично на нас. Мы жили в освобожденной для нас мазанке с садиком — кто под крышей, кто на улице. Спелые-переспелые вишни и недоспелый белый налив висели, как в райском саду. Харчеваться мы нередко ходили к батюшке, там готовила ольшанская баба, а кроме того, подходили другие, то с блюдом вишни, то с корзиной яиц. Батюшка был суров с ними и даже груб, порога переступить не дозволял. Сидя за обеденным столом, не вставая и не поворачиваясь, говорил: «Там ставь, знаешь где. Иди-иди, не мешай людям трапезничать». При входе в комнату стояла огромная бельевая корзина, чуть не полная яйцами. Бабы складывали туда приношенье и, пятясь задом: «Во славу Божию». Батюшка брал яйца сверху и нам велел брать. А уж что там внизу — не спрашивай. Обед нам готовила сама староста, а простые прихожанки несли к обеду кто что. Вот уж там был борщ так борщ! Украинский с чесночком. Малевать мы прерывались во время службы. Слезали с лесов и пели на клиросе. Старушичий хор громоподобно звучал под куполом — казачки! Почти ничего знакомого ухо не улавливало, но получалось здорово, только бы еще присвистнуть! Храм был в лесах, строительный мусор под ногами, но собирала паству православная ли вера или самолично батюшка — дородный, кудреватая голова и борода, нос тяжелый, что называется, сливой. Но глаза! Говорили бабы: «Неземная красота!» и ревновали: «Эва! Бежить к няму, сиськи наперед выставила…» — «А ты свои на спине оставила?» От орнамента я перешла к одеждам, а там и к ликам. Глаз уже чутко следовал канону, канон был гениальный. Оценив мою руку, батюшка захотел в одном из проемов поместить своего святого — Валентина — себя в почтенной компании. Это среди апостолов, святителей, целителей-бессребреников! Образца не было. Новгородцы не почитали этого Валентина… Я спрашивала, какие же приметы его. И выходило так, что он вроде Дмитрия Солунского: молодой, кудрявый, симпатичный — мужественный воин, в доспехах. Ну ладно, вот вам, батюшка, даже похож. И было благоприятно принято.

Это лето мне стало спасительным. Деда, ты ведь знаешь, что творчество (для тебя — наука) как любовь. Оно может подвигнуть на дела больше, чем сам человек. Я почувствовала силу свою и возможность, когда остался последний большой проем, там должно было быть Распятие — панно многофигурное. Делать копии, это совсем не то, что просто листать альбом репродукций и восхищаться.

Поднимите очи ваши и смотрите на незримый образ Христа, отдающего и щедрого в сердце Своем и смиренного, и если облик Высокого предстанет перед вами, то все иное померкнет и уничтожится.

Какие откровенья мне были даны! Вот я подбираю тон тела Христова, он не дается мне. То слишком живой и даже загорелый, то розовый. И вот надоумил кто-то мою руку смешать белый, черный и красный — свет, земля и кровь — инкарнат! Он совпал точно.

Вот и еще: тело на кресте обведено тонко красным по контуру. Это выходит из тела жизнь. Кровь и вода фонтанчиком брызжут — последнее мгновенье: душа уже не в теле, но еще не покинула… Или такое, поразило: Иоанн у подножья креста одет в пурпур. Складки одежд всегда и везде в глубине темнее, на поверхности светлее. У этого — наоборот! Он раскален внутри, а наружное леденит его, он стынет, от этого и темнеет пурпур хитона.

Такие открытья делали со мной что-то. Ложилась на леса без сил в черном платье «царицы ночи», поверженная, на осколках штукатурки, на белой известке…

А еще случилось там чудное чудо. Арина наша оказалась некрещеная. При родителях, высокопоставленных коммунистах, так бы и осталась. Тут же отец Валентин взялся окрестить ее, да не как-нибудь, а в реке Оскол. Дело было рискованное, как все церковные дела в то время. Священникам было запрещено делать какие угодно таинства за пределами храма. Даже появляться в облачении они не имели права. О. Валентин в подряснике, не в рясе (все равно нарушенье), посадил нас в свой «Москвич» и вез довольно долго. Приехали на берег, а там!.. Заводская массовка прибыла на автобусе пить и гулять. Напротив, на другом берегу реки — рыболовы с удочками. Прямо перед носом мальчишки корзиной ловят ряску — корм домашним уткам. Глядим на о. Валентина: значит номер не удался, можно уезжать? А мы заранее готовились, Арина учила «Символ веры», ездили в Новый, в Старый Оскол купить крестильную рубашку, крестик, подарки. Это же было время дефицитов, пойди-ка купи что-нибудь! Но о. Валентин невозмутим. Он на большом пне раскладывает Библию, свечи, кадило на белый рушник, еще и еще что-то. За это время мальчишки набрали полным-полно ряски и всякой тины и ушли. Массовка зашла за автобус, и, наверно, выпивают-закусывают, а куда делись рыболовы, никто и не заметил. Мы с Андреем стояли со свечками, и ветер не шелохнул пламя; о. Валентин читал. Трижды погружалась Арина в реку Оскол, и рубашка с мережкой играла в струях, и волосы волновались на волнах. Она вышла, ее одели в сухое, и тут явились мальчики с опустевшей корзиной, расселись рыболовы в ряд, массовка с песней «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…» стала раздеваться до белого и голубого и с визгом полезла в реку.

«Да, — сказал о. Валентин, взглянув меланхолически неземными глазами, — так бывает, так и должно быть».

Через неделю Арину с Андрюшей обвенчали. Мы с Митей были шаферами, держали громадных размеров жестяные венцы, золотые, узорчатые, сделанные славным умельцем из консервных банок. Арина была в красивом полотняном платье, которое сшила на руках сама, я помогала, я теперь ее крестная мать. Ольшанка одобряла Аринку и Андрюшку, освятивших храм первым венчаньем.

Вечерами мы сидели на лавочке в нашем райском садочке под склоненной яблоней. Молодые люди затевали спор на отвлеченные темы и распушались и петушились перед дамами. А яблоня, разделившаяся на две большие ветви и еще раз на две, осеняла нас, каждого отдельно и всех вместе. Я заметила это, потому что время от времени яблоки стукали по голове, и сказала: «Вот еще чудо, мы все воплощенные в жесте благосклонного растения». Так, казалось, и пойдут дальше наши дни. И хотя накрапывал дождик, не хотелось уходить, пусть бы так и было до скончания времен.

Но молодожены собрались и уехали за своей новой жизнью. Они отбывали на облаке, и облако убыло с ними. Мы с Митей доделывали дело. Правда и то, что для дела было с молодых пользы чуть, им лишь бы — лишь гулять за ручку вдалеке-вдалеке.

И вот уже почти все готово — старухи стали приходить днем во время работы и высказывать претензии. Я доводила до завершения лики, а они стояли за спиной и, постукивая клюками, требовали, чтобы лицо было «белише, шочки краснише, волоса чернише, а ух не надо совсем». Митя злился, показывал на две пухлые, приземистые фигуры с обеих сторон от входа в алтарную избушку. На фанере были намалеваны архангелы в платьях до полу и с распущенными волосами до пояса. Митя вопрошал, перстом указуя: «Ну, кто это, по-вашему?» — «Ето Михайло — архангел, а ето Гаврюха». — «Это не архангелы, это бабы», — бил Митя в поддых. Я не могла им возражать, тем более что меня они особенно баловали, затаскали по гостям: «Приди, дочушко, слива медовая мостом в саду». Значит переспелая, покрыла всю землю. Я перемазывала по их желанью, пока они дышали мне в затылок. Приходил о. Валентин, говорил старосте: «Клавдя, как то было — оно божественней» и велел все назад вернуть, к утру. Ночью я должна была писать при свечах, что ли? Это длилось бы без конца, ведь не по сырой штукатурке натуральной краской — маслом, можно перемазывать слой за слоем. Красное облаченье тоже не нравилось ольшанским верующим. Имели они отвращение к красному цвету: «Не надо нам етих советов-комбетов!» Староста выносила мне церковный календарь с картинками, листала, приступала: «Етот в красном? А етот в красном? В-о-о-т!» А календарь был черно-белый, там ни одной цветной картинки не было. Орнамент мой тоже не годился — «В моем дому такой сделай, я тебе заплачу, а в церквы…» — «Клавдия, такие цветы в самой главной церкви в Москве на Красной площади». — «А в ей служут?» — «Нет, не служат сейчас». — «В-о-о-т». Сход стучал клюками, сбившись плотно, как черная туча.

Не подумали мы тогда, легкомысленные богомазы, не могли подумать, какие грандиозные силы сошлись здесь, в деревенской церкви села Ольшанки. Христианский аскетический миф и языческое пристрастие народа, знающего от века упоение земной жизнью. Много лет назад столкнулись эти два события, и было в этой истории и отторжение, ужасное, как все противостояния в России, были и полюбовные случаи — в узорочье многих церквей, а больше всего в Храме Василия Блаженного. Темные византийские лики, еще прокопченые временем, и цветочные орнаменты… Но границу переходить не всем дано.

Правильно ольшанские бабы художественным нутром своим отвергли нашу эклектику. А сами-то, тоже хороши, сами захотели румяных женоподобных архангелов и геометрический орнамент! Дела за этим были серьезней, чем мы могли понять. Но увиделось это потом.

Батюшка — неземная красота — велел нам отправляться незамедлительно и не говорить никому об отъезде. Обвели мы глазами свое поделанное — правда, получилось красиво, так жалко, что не угодили ольшанским. Не успела я переписать одного косоротого целителя. Митя бедного сумел — ни вам, ни нам, как говорится, ни Богу свечка, ни… но уже не успелось. О. Валентин расплатился с нами и еще помог довезти до поезда коробки с фруктами, которые здесь были забесплатно, и мы набрали их, как горожане, столько, что сами свезти не могли. Митя еще прихватил из нашей хатки старинный стул, чудесной формы. Кажется, он это уладил с хозяйкой, а может быть, и нет. Потом уже, спустя время, стало мне проясняться, что традиция — это природное явление. Менять ее — как осушать болота, которые поят землю во время межени. Это кому-то очень плохо, а кому-то смерть. И пусть бы они были, угодники и святители «со шшочками, без ух». Ничего этого не поняли мы тогда, и московский батюшка о. Валентин не понял со своим божественным вкусом. Ну вот он и получил… Я встретила его через год в Москве в Даниловом монастыре, когда приближались торжества 1000-летия крещения Руси. Он рассказал мне, что ольшанские приступали к нему все настырней — перемалевать, он отказывал, и они ездили к Владыке — высокому епископу — с жалобой. Тот выпроводил их. После этого муж церковной старосты стрелял в о. Валентина из дробовика и, хотя мишень крупная, — промазал. Владыка в ответ на эти действия и на пасквильные письма предал старосту и ее подпевалу анафемату: отлучил от Православной церкви, вот так!

Но и это не было концом возмутительной истории: бабы поехали в оскольскую газету, в редакцию. Там схватились за этот сюжет и выдали статейку, редакционную без подписи. Но уже не про художества наши, а про бесподобную вылазку церковников со своим опиумом. О. Валентин тоже не зря изображен был у меня в доспехах, поехал в Оскол и дознался, кто автор статьи. О желании батюшки видеть щелкопера тому передали, он не захотел увидеть о. Валентина и поспешил залечь в больницу. Но его и там навестил о. Валентин, и — лицом к лицу — пообщался. Через неделю автор умер. По-видимому, о. Валентин умел делать чудеса разные. Когда я встретила его, он отозван был из Ольшанки, водил экскурсии по Данилову монастырю. РПЦ уже готовилась простить православных христиан по случаю 1000-летия крещения Руси. Время поворачивалось к церкви своей солнечной стороной, ну и к о. Валентину. Его взяли в Москву, а оттуда он после торжеств должен был отправляться в другой храм, в другую область. Он говорил о значении предстоящего события для России, но не забывал подчеркнуть и свое значенье, водя меня по Данилову, и давал свои координаты в провинции. Потом пришла открытка, что церковь, вмененная ему, очень нуждается в подновлении, и он приглашает меня для этого дела. Но я не поехала, ниточка знакомства оборвалась. Что там в Ольшанке? Перемазали наших суровых святителей в добродушных и гладких местных заступников, переодели багряные ризы с острыми складками на зеленые и голубые балахоны, более приятные в том климате, особенно в летнюю жару?

## XXIX. ТИК-И-ТАК, ТИК-И-ТАК

> Неподкупный сверчок

> Ключ в часах повернул,

> В руки взял молоток.

> Встал в ночной караул.

> Бим-и-бом, бим-и-бом —

> Время стало стеклом.

> Бом-и-бим, бом-и-бим —

> Мы в него поглядим.

> Тик-и-так, тик-и-так —

> Полночь бьет на часах.

> Тик-и-так, тик-и-так —

> Чья судьба на весах?

> Бим-и-бом, бим-и-бом —

> Повернулись кругом.

> Бом-и-бим, бом-и-бим —

> На пороге стоим.

> Е. А.

Время пошло…


Да, я забросила завещанную и преподанную тобой науку. Но, Дед, я приношу реальную пользу, преподавая Алексеевскую систему, это видно. Это искусство, ты думаешь тру-ля-ля? Мои ученики выздоравливают от разных болезней и от серой жизни, влюбленные, а у влюбленных проходят все недуги. Ты не представляешь, как увлекает взрослых лицедейство. Вот на кого мне надо было учиться! Это мое дело — музыкальный театр: сценография, сценическая пластика (Музыку не пишу. Пишут Моцарт-Бетховен.) Но как мне не хватает образованья! Один голый талант. Время упущено…

Надо честно признать, импульс к этому делу, любимому делу, делу моей жизни, придала мне мать, и как-то невзначай. В один (конечно прекрасный) день она повела меня за руку — мне было 8 лет — по Кропоткинской улице к особняку со львами, скромно-достойно отступившему вглубь от линии других зданий, Дом ученых. Вверх по мраморным лестницам, по лабиринту красивого коридора, вниз, вниз, где, как рыбки в бассейне, резвились дети с босыми ножками. Там царствовала Л. Н. Алексеева со своей студией, детское мельтешенье подчинялось ее зычному голосу, которым она ритмично выпевала слова, воплощавшиеся в их движеньях. И была она, Мадам, похожа на львицу с посеребренной гривой, смеялась громоподобно, давала прозвища, особенно полюбившимся юным, — была пристрастна.

За роялем сидел ее единственный, незаменимый до конца дней, еще не седой Андрей Родионов.

Там час за часом — занятья детские, занятья взрослые, если допустит Мадам — хорошо бы и вовсе не уходить! Там вершились судьбы, в том числе и моя. Сейчас там снова танцуют те самые, на которых умильные мамы сидели-глядели на стульчиках вдоль стен, те самые, которым после урока натягивали чулочки в тесноте за занавеской и пристегивали их резинками к лифчикам на пуговках (колготок еще не было). А я-то! Как я стремилась туда, уже на подступах делая прыжки и пируэты; так трудно: Кропоткинская от метро идет в гору, так неудобно в шубейке, надставленной другим цветом от локтей и ниже колен…

И вот они там все еще танцуют, те самые, хотя коленочки их не сгибаются, спина просит пощады, прыжочки чисто символические, но это — счастье. Пока живут — танцуют, пока танцуют — живы.

В Москве телефонный звонок: просят быть дома тогда и тогда. Голос незнакомый. В назначенный час открываю — носильщики вносят пианино. — Кто прислал? — Вам не звонили? Позвонят. — Что прислали? — «Zailer» — добрый старый немец, добротнейший, достойнейший, в прекрасном состояньи.

Позвонил Сергей: «Привезли?»

Боже мой! 20 лет струна натянута! Я, я — бревно строеросовое. тут бы упасть без чувств, так нет их… Он всегда дарил дорогие подарки: и душе дорогие и денег дорогих стоящие, он один в моей жизни. И много от него было подарков, я забывала. Пианино. не принять, сказать, чтоб несли вниз с 9-го этажа? Приняла, в благодарной бесчувственности… приняла.

Я развернулась со своей группой (нет, труппой!), отличным концертмейстером (выпестовала). Нас не теснили рамки академизма. Это было вдохновенье, импровизация, а возраст их от 5-ти до 65-ти! Народный театр. А знал бы ты. когда сочиняешь, какие иммагинации проходят перед открытыми глазами, заслоняя дневной мир! Да, Дед, Большой театр — с размахом. По гроб жизни танцевать и играть! Мое это? Раз всю меня забрало — всю!

После спектакля я, мало что видя и слыша, дойду до ближайшей травы и валюсь на пыльную, городскую, лопатками к земле, разбросав руки, глазами пустыми в небо — ни чувств, ни мыслей. Никто ни разу не подошел ко мне, являла я собой сквозной предмет? Деда, что твой Антей — от земли (Земли) набиралась силы!

Обаянье моих занятий не кончалось, педагогический театр громоздил новые пьесы. Правда, детские занятья были при ком-то, при чем-то, кто располагал залом и имел поэтому уверенность в своём хорошем вкусе! Появилась аэробика — американская! По ней сходили с ума, теснили мои группы. Я поменяла много мест. Но и Алексеева кочевала, теснимая художественной гимнастикой — государственно признанной машиной для использованья самых гуттаперчевых девочек.

Ну, раз Государство моему искусству было мачехой, то и каждый начальничек, каждая кочка на ровном месте, считал: пустил вас в свой зал, давай обеспечивай, чтоб массовость, чтоб платили, ну, еще и номерочек в концерт на 7 ноября. А если нет, то… Когда с детьми уже получалось, увлекалось, когда уже почти готов спектакль, наигранный за целую зиму, вдруг директор школы или администратор какого-нибудь ДК отменял меня, отменял детей, нанимал аэробику с механической музыкой. Вступала в мир Машина — Фанера (фонограмма). Я ярилась, я казнилась, заболевала. Оказалось, что по этому месту ударять всего больней. Но и мстила. За хамство. В одной школе, оскорбленные директором, мы с моим концертмейстером влезли под потолок актового зала и срезали один из прожекторов. Покровитель воров и жуликов — Гермес с крылышками на пятках — благоволил к нам. Этот фонарь я намеревалась применить в своих бедняцких спектаклях и возила за собой. (Бедняцких, но роскошных!) Но не из корысти и не из русской вороватости, а за горькую обиду.

В одном музыкальном заведенье было так. Я написала сказку-феерию в стихах. Музыка — «Багатели» Бетховена. Целую зиму мы с детьми не играли ее — мы играли в нее. Уже пела маленькая девочка, тоненько и чисто, выходя из темноты со свечкой:


Кто живет там в свече?

Кто танцует в ночи?

Угольки звенят в печи,

Там человечков красных

Длинный, длинный хоровод…

Три шажочка вперед,

Три шажочка назад —

Ах, они гавот танцуют,

Так забавно приседают,

Выступают в ряд!

Алый бархат и шелк,

Златотканый камзол,

Королевский сын прекрасный

Там к венцу невесту

Ненаглядную ведет.

Карлик глупый и злой

В черной шляпе с пером,

Он в трубе печной застрял и плачет,

Бал испортить хочет,

Посыпает все золой…

Детская опера — это арии, хоры, расписаны танцы, освещенье. Были костюмы из бумаги! И высокие разноцветные парики из гофрированной бумаги же — воздушно, роскошно! И витали идеи: надеть парики на головы гостей королевского бала — воздушные шарики с лицами, колеблющиеся вокруг королевского трона. Они вздрагивали от мановения королевской руки и трепетали от одной лишь гримасы королевы, и кивали в такт ее вееру.

Конечно же, появлялась старая фея с чудесами: наряды, карета, дворец и принц —


Ах, я был прав, и вы — лишь виденье,

Вы вошли… как в окно — лунный свет…

Я — просто принц, я не сновиденье

Но я ждал вас здесь тысячу лет!


Круг настоящих (живых) гостей заключает в центре танца двоих (Любовь). На Любовь наступает неумолимое Время (как водится).


Секунды сквозь пальцы, как пыль золотая,

Стекают в минуты, в часах застывают.

—  Минуты, минуты, вернитесь обратно!

—  Ах нет, нами правит сверчок аккуратный.

Сверчок аккуратный поводит усами —

Колес повелитель, он правит часами,

Колес повелитель усы поднимает —

Чу, полночь подходит, часы оживают,

Скрипят в них пружины, колеса вертятся,

И с кем-то кому-то пора расставаться,

Пора расставаться, пора расставаться.


В тот же миг хороводы танцующих превращаются в шестеренки больших часов, движенья их отщелкивают секунды четко и синхронно. Лица окаменели. Сам король — ось государственной машины — не может шевельнуть пальцем. Он мелкими рывками поворачивается вокруг себя в центре вращающихся колес.


Напрасны мечтанья, бессильны стремленья —

Стальные колеса идут в наступленье.


Нет, не бойтесь: судя по тому, что в заключительной сцене звенит детский хор —


Славься король!

На свадьбе у сына

он от счастья не верит глазам,

А королева все промочила,

давши волю счастливым слезам!

Как ни терялись, ни расставались, ни волновались —

Встретились вновь!

Слава невесте! Живите вместе! Принцу — ура!

Совет да любовь, совет да любовь, совет да любовь…


На этот раз все обошлось, и самые горестные обстоятельства, когда — «…и принц одинок, и один башмачок!» — жизнь так или иначе улаживает. Они нашли себе пару, и тот и другой.

Но Время, катящее на железных колесах, оно опасно для Жизни, оно нагоняет нас.

Смотреть генеральную репетицию пришел директор с женой-фотомоделью. Сам он — карлик глупый и злой (вообще-то не карлик, но рядом с ней — ниже на полголовы. Зато у нее голова полая, как у Барби. Друг друга дополняют). Вот сидят они вдвоем, щурятся и говорят: — «Это система Станиславского? Нет, это не система Станиславского. Светыны дети (т. е. группа фотомодели) не будут это петь, мы готовим концерт пионерской песни, — выступать в райкоме». Знаю я эти песни — на тему Павлика Морозова: «…смерть подлецу, нам не к лицу бояться!» Чтобы я сделала им подтанцовки. Я не сделаю вам подтанцовки, не подтанцовываю. Вышел конфликт — меня увольняли, и с выговором, и в трудовую книжку. Еще спросили мои рабочие тетради на проверку: никогда никто не проверял у меня план занятий! И распишись под каждым уроком! А там уже (вот так оказия!) стоит подпись концертмейстера, да не моего прекрасного и безотказного консерваторца, а райкомовской бабы, которая к роялю отроду не подходила… Значит, и денежки вместо пианиста за мои занятья она получала! Это ей в благодарность за благосклонность партийного руководства. Ну, я взъярилась, я послала свои тетрадки с разъяснительным текстом в инстанции. И хотя знала, что вышестоящая мерзее нижестоящей, но порядок был у них такой, чтоб реагировать. Скандал! Шахер-махеры директора обнаруживать нельзя. А обокрасть музыканта можно. И меня стали осуждать и сослуживцы мои, и друзья. И саму меня тошнило от своего деянья. От срезанного фонаря не тошнило, а от этого…

Треклятая работа была за городом в Щербинке. Целую зиму я ездила дважды в неделю, кляня бесконечные пересадки, а тут та, что грозила вписать выговор, прибыла ко мне на дом сама мошенница, нисколько вдруг не гордая, не надменная, явилась мокрой курицей (правда, дождь шел) и давай на жалость меня брать: муж у нее, ребенок, не губите… заберите свой донос, будто бы его и не было, и те, вышестоящие, тоже — будто они его в глаза не видели, получите свою трудовую книжку с наилучшей записью. Когда просят меня, противно же. Я забрала тетради, чтоб только она ушла. А друзья мои так и не простили мне. Директору простили, а про музыканта вообще забыли…

Надо сказать, что такое свойство есть у меня. Не первой напасть на кого-нибудь, но, если съездят мне по правой щеке, я не успеваю подумать — я дам сдачи. Это неприятное свойство. Но меня интересует один принципиальный вопрос: непротивление злу насилием — это понятно, а если зло над кем-нибудь? Заступаться? В одном только месте Священного Писания есть: Христос заступился за грешницу. То было слово Бога. Мы же видим в Мире, что слова не умиротворяют, камни летят. А если кричат: спасите! помогите! Надо пройти мимо той подворотни? А если бы не было на зло ответного насилия? Сконцентрированной эмоциональной энергии — в нравственной энтропии могла бы происходить человеческая жизнь? Признаки человека, я думаю, исчезли бы. Кусок биомассы… может быть, и сам отказался бы жить…

Можно прожить, не решив для себя проблему, но она каждый день встает.

## XXX. ЕЩЕ ПРОДЛИТСЯ СОН ИЛЬ ВЗДОР

> Еще продлится сон иль вздор,

> но обозначились пределы —

> душа и ныла, и летела

> за окоем пустынных гор.

> Там будет легкою стопа,

> и каменистою дорога.

> В полынном бархате отрогов

> то вверх, то вниз моя тропа

> каймой за складками плаща.

> Мне даль милей, чем кущи сада,

> что за спиной — прощай, не надо!

> Без спутников в тоскливый рай

> идти — всегда моя отрада.


> То кобальт синий, то шафран

> встают воздушными грядами…

> От века дар веселый дан

> мне — покидать. И за ногами

> лишь прах летит времен и стран.

> Е. А.

Хочу еще раз, последний раз увидеть Среднюю Азию.


Когда в детстве отец привез туда меня — это был первый раз — я узнала все! Бывала здесь раньше. Когда? Была. Жила… Увезли — я скучала и видела ее голубой. Почему? Потому что даль — куда глядят, куда летят голубые… На самом деле опять в бегах.

Одна, без спутников, и так сбылось. Случайные попутчики и люди местные меня встречали, передавали, в ладонях, у Бухарских ли, Самаркандских — голубее неба — куполов, в пустыне, в горах. И привечали: богатые — в саду с бассейном мраморным, небогатые под навесом, нежно затененном виноградными лозами. Грозди висели, над головой матово светились, пронизанные острым лучом. Встречали меня будто вестника радости. И я, и я к ним навстречу. И было так всегда, всю жизнь, когда ходила я одна. Дед, на Востоке (здесь особенно) я за тебя гляжу и тешусь, что ты видишь. Вот в чайхане, там, где, перебывая зной, мужчины в стеганых халатах проводят целый день, а он ползет лениво… Присаживаюсь на кошму, поджавши ноги. Мне, белой женщине, прощают, что я женщина, подносят чайничек с зеленым чаем, две пиалы. Я списываю с аксакалов, пьющих чай, медлительный обычай: после третьего глотка выплескиваю остывающий на дне в пустую пиалу и наливаю горячего из чайничка старинного фасона. Он с темной трещинкой, но мастерски ее стянула железная скоба — такие кустари есть на базаре.

Дед, видишь ты меня? Я ныне роза пыльная Востока.

А в горах знакомые обоим нам картины: навстречу караван и дети, красивые, как ангелы, в чумазых личиках мне встретились в лесу арчевом на ишаке. Приветствовали радостно меня:


Здравствуй парта, здравствуй карта,

Здравствуй школа — милий друг!

Скоро сядем мы за парту

И найдем друзей, подруг.


— Все, что они знают по-русски. Потом сидела я на домотканых коврах, за чаем и овечьим сыром, хозяйка-таджичка — прекрасна, как заря. Ах, какой народ — весь! Радушный в своей наивности и нищете! Она говорила мне на своем языке, не сомневаясь, что все люди говорят на этом языке, самом понятном, вообще единственном. И смешно так, Дед, представляешь, она доила овцу не сбоку, а сзади, между задних ног! Это в Фанских горах. Туда я вознеслась на грузовике, и два раза выходили все пассажиры. Водитель проводил машину один, а внизу под обрывом видны были машины, которые были машинами раньше. Потом я взошла пешком, и помогал мне человек, которого я видела впервые. Он поднял мне рюкзак и дал ботинки с триконями.

Долина Коли-Колон — как-будто колокольчик. Она звенит десятками ручьев. Жила в палатке одна на берегу водоема, у цветущего куста шиповника. Ходила налегке: далеко с одним спальным мешком и сухарем, близко — с клубками белой шерсти. Я вязала на спицах, присев там, где хотелось присесть и думать, о чем хочу. Белое платье с мережками: один узор — Хива, другой — Бухара, кайма — Исфара. Тебе не смешно ли, Дед? Но это еще не самое смешное. Снег был рядом, альпинистский район. Однажды забрела повыше, и прямо на меня сошла лавина. Это грохот!!! Я подбежала за камень (он с хорошую избу), но лавина не докатилась до меня. Там, где склон выравнивается, она затормозила, обдала, дохнула сверкающей ледяной пылью. Ходила через перевал, где цепь озер — синие, как купорос. В другую сторону я поднялась — какая-то вершинка. Зашла по ребру легко и загорала. Я солнышко люблю, шла в отриконенных ботинках и более ни в чем, узелок с вязаньем и одеждой.

Наверху был сложен тур, записки восходителей. Прочла. Свою не написала. Оставлены там галоши скалолазов на прощанье — до следующего сезона. Я вязала, пока было тепло. Внизу подо мной Коли-Колон трилистником. Один листок — средний, тот, что в ручьях, и где не видна моя палатка. Второй — большое озеро пронзительного цвета. Третий — плоский, как стол, зеленый луг. Что дивно: на нем паслись три лошади и, несмотря на даль, я различала вороную, рыжую и белую. Стало холодней, и я благоразумно начала спускаться. Скоро попала на каменную осыпь, которая ехала вниз при каждом шаге. Трикони спасали ноги, а ехать вниз — прекрасно! Альпинисты называют это лифтом. Ложбина сузилась, и с боков вставали скальные стенки. Я думала: «Не может быть, чтоб тут была ловушка, как 40 лет назад — тебе, Дед. Пока не докатилась до обрыва. Здесь, на выположенном участке, осыпь остановилась, остановилась и я в раздумье. Назад мне не влезть, камни едут, с боков я заперта отвесами, подо мной метров 8-10, а там зеленый луг и три лошадки. Я бросила свой узелок вниз, чтоб не мешал. И тогда только мечтательность оставила меня и здравая мысль наконец посетила. Звать? Ждать? Так я же голая! Альпинистики ходят в этом районе, они могут прийти через 3 дня или на будущий год… С голоду, с холоду умереть наверху или, разбившись, валяться внизу? Но я же голая! Невозможно ни то, ни другое. Эти картины я видела реально. Стала слезать по полочке, уходящей вбок. На ней не вставала нога. Расплющиваясь, размазываясь об стенку, ползла и ползла — сколько времени? Не представляла. Дед, не твоя ли я дочка? Вот видишь, я смогла… жива!

Эта стенка известна альпинистам. На ней проходят дюльфером, бьют крючья, никто не лазает пешком.

Прекрасней Фанских гор не знаю. Когда во младенчестве ко мне приставали взрослые с вопросом — кем ты будешь, когда вырастешь? Я отвечала — летчицей и модницей! Стремительность движенья, красота — имела я в виду в свои 4 года. Время было — про летчиц только и говорили. И я хочу, и я смогу — мечтали дети. Но сейчас другое. Летчиц давно нет — где теперь Марина Раскова, Полина Осипенко и Валентина Гризодубова? Нет беспосадочных полетов, рекордов. А я все испытываю свой кураж — «и я хочу, и я смогу». Да нет, ерунда. Хочу понять тебя, Дед, я так и не получила ответа на свой вопрос о твоих «безумствах»: зачем ты лез в «ловушку» Алаш-Тау, зачем испытывал прочность жизни на змеиный яд? И еще раньше в Уральских пещерах, а до того — на Кольском зимой, в одиночку штурмовал свой Элемарайк? Совсем молодым — путешествовали вдвоем по Кавказу — и ты влез на такой скальный тычок, с которого не чаял слезть. Ты отправил молодую жену вперед по дороге, чтоб не видела, как разобьешься…

Может быть, простая бесшабашность? Или это было отчаянье, молил, невидимо — неслышимо: «Господи, больше не могу!» Падал под «крестом»: ноша — молодая, старая жена… Но от укуса ли змеи умирал, лежал ли с последним вздохом на снегу, слезал ли окровавленный со скалы — оставался жить. Ответственность перед ЗДЕСЬ предписана ОТТУДА.

Эта странная — лихая — черта была передана через кровь? Ну да, разбавленная, но в ней был скрыт вопрос: «Не пора еще мне?» И ответ: «Еще не сделал дело свое».

Дед, считай, что я написала тебе большое письмо. Так приучили. Да, о внуках, которым досталось 25 % твоей крови, но и то, что птенцы сии оперялись, сколько успели, под твоим крылом.

На Машу смотрю, что переняла твоего — нет, не вижу. То, чем я старалась одарить (начинить?), как положено прилежным родителям, — Алексеевской гимнастикой, плаваньем в бассейне, английским в английской школе, горными лыжами на Кавказе и в Карпатах, она, в общем, все восприняла. В 17 лет она восприняла и мою фамилию (твою), поменяла никому не сказавши. Но сказала мне: «Ты — это Европа, а он (отец ее) — Азия». Девушка выросла меня выше на полголовы, видная. Никто, ни она, ни окружающие, не сомневались в ее победах: большие черные глаза, вороненая коса, гордая осанка. А я покупала ей наряды, сама вязала, чтобы соответствовали они ее стати. И в бесчисленных фотографиях и слайдах было запечатлено, как из бутона распускается этот цветок. У нее же самой к цветам было пристрастие с малолетства. Помню, еще до того, как начала говорить, чуть только попадет на луг, набирает в два пухлых кулачка два пучка цветов. В последних классах школы нанимали репетиторов — ну как же? Только в Университет. Заказывала платье — на выпускной — длинное вечернее шелковое; на вступительные экзамены другое: мини (так уже носили девочки). Ну, в общем, ты же сам давал деньги на учителей — знаешь. Поступила на Мехмат. Но на третьем курсе не потянула, давай, переведите на Геофак. Я бегала. И тут, конечно, сказалась предусмотрительность Машина. С такой фамилией удалось ее перетащить. И вот она геоботаник, как баба Галя. А дальше сходство характеров с бабушкой проявлялось все отчетливей, но судьба с мужьями не задалось. Характер один к одному через наследственность или через воспитание: ведь почти каждое лето бабушка везла ее в какие-нибудь хорошие местечки. Не знаю, обрадует тебя, Дед, такое повторенье?.

В какой-то момент ей захотелось своего, не моего. Она отбросила и забраковала все, что напоминало обо мне, даже наряды свои. В эти времена старалась она меня лягнуть словом, возможно, это было ей необходимо как раз для поиска стати собственной, но не сложилось. Не нашла. Что от геоботаники? Розы в вазах у кровати, пальмы на подоконнике. Английский дал ей возможность учиться в Англии 4 года эвритмии. Но с Эвритмической академией не поладила по возвращении.

Да, Дед, я и сама тогда блуждала в тумане. До сих пор в пути.

Случилась Чернобыльская история. Мой дружок, еще школьный, работал там. Он был эвакуирован с двумя детьми и беременной женой. Я ходила к ним, свиданий не разрешалось, мы кричали друг-другу через окно. Я написала в Чернобыльский штаб с предложением взять меня в спасательную бригаду, возраст написала, свои возможности. Но пришел отказ с выраженьем благодарности. Этот конверт принесла из почтового ящика Машка. Я едва прочла, она выхватила из рук у меня и тоже прочла. Прошипела: «Шантажируешь своим Чернобылем!»

## XXXI. УЖ ВЫ, БАТАЛЬОНЫ — ЭСКАДРОНЫ

> Уж вы, батальоны —

> Эскадроны!

> Сынок пороженый,

> Бе-ре-женый!

> Уж ты по младенцу —

> Новобранцу —

> Слеза деревенска,

> Океанска!

> В который раз вспорот

> Живот — мало!

> Сколько б вас, Егорок,

> Ни рожала —

> Мало! Мои сучья!

> Кровь чья? Соль чья?

> Мало! Мала куча:

> Больше! Больше!

> Хоша б целый город

> Склала — живы!

> Сколько б вас, Егорок,

> Неложила — в землю.

> М. Цветаева

В седину — висок

В колею — солдат…

М. Цветаева


Егорушка мой желает в авиацию, но я трепещу за него, дрожу. Ну побегаю, ну покланяюсь, именем Деда, чтобы взяли его туда же, на Геофак. Вот он студент, но тут надумали студентов брать в армию, а тогда не научились мы от армии косить. Покатилась я, как камень с горы. Докачусь-разобьюсь. Нельзя, не может этого быть. Мой, только мой мальчик, которого я вырастила, только я! Приходит безглазый и вынимает его из моих рук именем закона. Нет! не с правом! И не в бою отбивает, просто берет, кромсает тело или делает убийцу.

Не могу дышать, но дышу — ужасом?

Ездила к Егору в Коростень, где он служит, писала большие письма.

Эх, город Коростень… княгиня Ольга сожгла бы его горящими голубями, что ж не сожгла?!

Эти два года были единственными, что связаны мы были нетерпеливыми письмами.

I

Привет, Мам! Получил твое большое письмо о лагере. Отвоевал я нормально. Было очень шумно и эффектно. Как у Лермонтова в «Бородине» — «смешались в кучу танки, люди, пушки, самолеты, зенитки, вертолеты, дымовые завесы и гранаты». Отсняли там одну пленку слайдов. Несколько кадров я сделал прямо во время этапа через тримпекс — это прибор наблюдения в танках и БМП — что-то вроде небольшого перископа. Так что шансов на удачу мало. Посылку со сладостями получил, большое спасибо. Да, после учений мы еще задержались на Ровно поправлять тот бардак, который мы там учинили — зарывали воронки, дерновали. Теперь насчет того, почему оружие имеет такую особенную силу над человеком. Я понимаю это так. Во-первых, человек во всем, что он делает, пытается все усовершенствовать, во всем находит для себя эстетику — в любом производстве, в искусстве, в любой работе. А оружие всегда находится на острие технологии, для своего времени оно одно из наиболее совершенных произведений человека — от ракеты до мелкашки. Потом, оружие заключает в себе огромную разрушительную силу (особенно в умелых руках), которой приятно обладать (как властью). Например, автомат, с которым я на фотографии, с магазином (в нем 30 патронов) содержит 30 жизней, а то и до девяноста, ведь современная пуля, она раз в пять легче винтовочных пуль времен войны, калибр всего 5,45 мм (какая мелочь), может запросто поразить троих человек на расстоянии до 1000 м. Эти 5,45 мм — пули — садистское изобретение одной американки. Они имеют смещенный центр тяжести, и при попадании совершенно непредсказуемо меняют направление. Она не ранит, а наверняка убивает. Она так дьявольски устроена, что попав, например, в мизинец, может выйти из затылка или из пятки. В вооруженных силах сейчас полностью введены на вооружение эти 5,45-мм автоматы. Но я немного отвлекся. Потом, этот автомат — главное, для чего существует пехотинец, его основное оружие. Это единственное оружие (и поддержка, надежда) часового, стоящего ночью на посту, когда ему кажется, что все неясные звуки и видения — это опасность. Поэтому человек начинает с уважением и даже любовью относится к оружию. На войне оно вообще единственный шанс победить и уцелеть. Я в учебке смотрел на автомат как на обузу, которую нужно таскать и чистить. А сейчас я его постоянно пристреливаю, оберегаю, чищу только сам, очень тщательно. Я стал неплохо стрелять, хочется поддерживать марку. Кроме того, хорошие стрелки у нас в почете, они имеют некоторые преимущества — увольнения и т. д. Так что свой автомат я уважаю. Вот что я думаю по этому поводу. Не знаю, объяснил ли я тебе притягательную силу оружия, но для меня она понятна. Вот так. Между прочим, вы все спрашивали, не нашли ли того сержанта-москвича, что потерялся зимой на Ровно. Так вот, как раз, когда мы сейчас там были, нашли то, что от него осталось — в лесу остатки одежды, скелет и обрывок веревки на сучке. Говорят, повесился сам. Если бы его убили, то спрятали бы, закопали. Приезжала его мать. Командующий армией, генерал-майор Головнев, был сегодня у нас в полку, проводил строевой смотр. Сказал, что его (Попова, сержанта) мать подала жалобу аж в ООН, насчет того, что у нас в Вооруженных Силах звериное обращение с людьми. Что ж, его могли довести до того, что он повесился. Вот такие печальные новости. Да, генерал, когда осматривал войска, остановился у нашей роты, спросил, как стреляют сержанты. — «Вот вы, товарищ сержант, например?» — и на меня смотрит. — «Хорошо, — говорю, — стреляю». — «А мы ведь с вами уже знакомы, не первый раз встречаемся». И правда, то караул он у нас проверял, я с ним болтал, то, когда Вакуленко, тот парень, сбежал из караула, я с ним долго беседовал. Так что у меня знакомый генерал. Так слушай, получила или нет ты мои письма в Хотилицы? Ну все. Пока. Пиши.

Егор


II

Сына, я получила от тебя письмо, возможно, самое главное за все время — о фотографировании военных учений, о своем автомате и «между прочим» о повесившемся сержанте. Похоже, что эти события, в которые ты погружен, стоят слишком близко и ты не видишь их конечного значения. Или ты закалился душой настолько, что принял условия игры? Или душа твоя не была определенна, чтобы содрогнуться перед тем, перед чем не содрогаются души, считающие все происходящее в армии повседневной нормой?

Егор, мать Попова права, что заявила о гибели сына в ООН. Она ошибается, называя обращение с людьми в армии звериным. Звериное — это отсутствие человеческого. То, что происходит, это не отсутствие, это присутствие дьявольского, противочеловеческого.

Никто, никогда мне этого не говорил, но я чувствую, я уверена в том, что каждое оружие имеет свойство самостоятельности, самостоятельного существа. С ним общаются, а с другими предметами — нет. Разве ты не воспринимаешь танк, как большого, ну, скажем, зверя, видовое свойство которого — большое убийство? А к автомату своему ты относишься почти как к своей кошке или собаке. Если у тех видовое свойство — симпатичная морда и ласковая повадка, то у этого — способность изощренно убивать. Конечно, стоять на посту ночью так страшно. Тело молит, чтоб обошла смерть, миновала боль. Рука, верно, потеет, сжимая автомат, — «защити!».

Обращаются ведь только к существам, и он становится существом. В него вселяется нечто… Он начинает жить. Пища, дыханье, жизнь его одна — убийство, и не вообще какое-нибудь, а убийство человека. Только убив человека, он оправдает изобретательную мысль, труд, затраты, положенные на него, надежды. В нем сконцентрировано потенциально желание убивать человека, и он распространяет это вокруг себя, как запах. И если он твой раб, твой укрощенный джинн, ты владеешь его свойством, его талантом. Ты — короткорукий и мягкий, такой уязвимый, становишься жестким и неуязвимым, как он, изощренным убийцей. Думаю, что танкист (хороший) больше танк, чем Вася или Ваня — тот мальчик, который получил повестку в армию. Если ты автоматчик, то более автомат, чем человек. И будешь жить по законам автомата, а он по твоим, человеческим, не будет. Потому что ты живешь с ним как с братом, у вас все общее, но ты способнее его, ты можешь научиться его жизни, а он твоей не может. Но вообще он дьявольски способный, он хочет жить, и у него уже получается… Вспомни анк, украшенный алмазами и рубинами, который нашел Маугли, и этот анк убивал одного за другим, взявших его в руки.

Егор, сержант Попов прямо ответил на самый главный вопрос, заданный ему той жизнью, по самому большому счету. Хотя и неизвестно, доподлинно ли он самоубийца, и пусть обстоятельства и мотивы его были совсем иными, чем протест против существа армии (например: приступ шизофрении, отказ любимой девушки, сифилис.), или вообще это злодейское убийство, а не самоубийство. Это событие — результат существования армии, результат этого явления: людей, сохранивших человеческую внешность, но ставших предметами, назначение которых — убивать.

Не забудь, что Дед отказался от военной службы и принял за это страданье. Если душа твоя немощна и тело боится мучений, которые бывают за отказ, я ли стану судить тебя? Я жалею тебя, я хотела бы быть вместо тебя там, я понимаю тебя. Но если ты ласкаешь и любишь свой автомат… Побоку рассказы о тюленях и пингвинах, они неуместны здесь. И вообще нелепо и обветшало все, что исходит из дома и от людей. А что нужно? Ответь сам. Никакой непроявленности, недодуманности не должно быть. У тебя не слабая голова, чтобы плавать в тумане тупости, а думать разрешить «дяде».

Сына, редко кто находит силы идти против массового безумия. Но если мучают и заставляют взять автомат, люди стреляют по сухому дереву. Вспомни, что назван ты Егором в честь Георгия Победоносца, поражающего копьем этого самого гада — гения убийства. Подумай, что ни увольнительные, ни благосклонность генерала не стоят той цены, которую платишь. Я прошу тебя, как только могу просить, устоять против этой чумы.

Если бы, разрядив в человека автомат, ты мог потерять свою власть и очиститься за один раз, я хотела бы, чтоб ты разрядил его в меня. Жизнь моя была бы оправдана.

Мать


III

Мам, привет! Получил я твое письмо. Ответить сразу не смог, так как нужно было подумать. Меня удивило, что ты так близко к сердцу воспринимаешь мое отношение к оружию. Хотя это всегда была твоя отличительная черта. Я действительно оброс некоторой скорлупой. Это защитная реакция, чтобы сохранить свой внутренний мир. О необходимости образования этой скорлупы мне писал, например, Саша Штуко. Должен сказать, что я совершенно не одушевляю оружие или технику, относиться к автомату как к псу я не могу. Если человек заботится о вещи (моет, чинит, чистит и т. д.) — о мебели, о доме, о музыкальном инструменте, о машине, о лыжах, велосипеде или оружии — это не значит, что он ее одушевляет. По крайней мере я. Да, вещь легко одушевить, особенно если она сама движется или внутри ее идет какой-то процесс. И способность вещи убивать — вовсе не определяется тем, для чего она сделана. Несмотря на то что автомат сделан для того, чтобы убивать, а альпеншток, например, — чтобы помогать человеку, альпенштоком убить человека не труднее, чем автоматом (я уверен, не один человек убит альпенштоком — это так удобно!), а можно, за неимением других подручных средств (тому же часовому или пограничнику, просто солдату, наконец, на переправе), протянуть автомат утопающему и вытащить его. Это я все пытаюсь объяснить, что ярлык — для чего сделана вещь или для чего она дана тому или иному человеку — условен. Конечно, одной вещью убить легче, другой тяжелее. Но если на человека повесили автомат, это еще не значит, что он потенциальный убийца. Небольшое отступление: перед караулом нас всегда инструктируют — три раза подумайте, прежде чем стрелять. Убить человека легко, а родить — трудно. Устав уставом (устав определяет случаи и порядок применения оружия), а голова должна думать. Другое дело, если кто-то хочет похитить оружие. Это самый распространенный случай нападения на часовых. Тут нужно защитить себя, да и автомат с патронами у тебя забрать хотят для вполне понятных целей. Но это уже отвлечения. Нет, вообразить автомат живым существом я не могу. И я не думаю, что он начинает жить. И что тот, кто его держит, обязательно становится изощренным убийцей. Если захочет — да. Но вооруженный человек — не синоним убийцы. Любое оружие дает власть, но может дать и мудрость. Я не говорю, что вооруженный автоматом человек становится либо мудрецом, либо машиной убийства.

Но он медленно, очень медленно начинает метаморфизироваться в ту или иную сторону. Например, современный ребенок делает рогатку и начинает стрелять по воробьям, а индейский мальчик, сделав лук, никогда не убьет зверя, кроме как для еды — пропитание охотой ведь оправданное убийство? Или нет? Я имею в виду, например, народ, который испокон веков жил в лесу и охотился, а не охоту для развлечения. А армия — это, действительно, — если не безумие, то большая ошибка, заблуждение. Но не массовое, а всеобщее. Ведь армия есть везде и у всех. Как только люди собираются в какую-нибудь компанию, организацию, государство, наконец, им нужна охрана. Даже самый захудалый институт сажает вахтера, любая школа пытается нанять сторожа. Конечно, человека, взявшего в руки оружие, можно считать согласившимся убивать. Я бы не стал (убивать). Но если бы мне приказали стрелять в человека, я не знаю, как бы я поступил. Может, бросил бы автомат, а может, выстрелил бы в воздух. Или сделал бы вид, что не могу, от волнения руки не слушаются, или выстрелил бы мимо, сделав вид, что промахнулся. Не знаю, пока ничего такого не было, я не могу представить себе, как оно будет. Надеюсь, не будет вовсе. Но надеяться мало, надо знать заранее, чего хочешь. Я выбор сделал. Кстати, в учебке говорили с друзьями (ты их знаешь — Леха, Стас, Пашка) на эту тему. Никто не сказал, что выстрелит в человека, на это никто из нас не способен. У меня только вопрос к тебе: как быть в том случае, если только два выхода — либо ты его, либо он кого-то (не тебя, а твоих друзей или вообще посторонних)?Ведь часто преступники прикрываются заложниками. Что делать? Понятно, что в первую очередь нужно подставить себя. А если это не решит дела? Вообще, есть ли случаи, когда неизбежное убийство оправдано? Когда на одной чаше одна жизнь, на другой — другая (или другие), и больше выходов нет. Ответь-ка. Я ответить не могу, буду принимать на веру твой ответ. Жду с нетерпением ответа.

Егор


IV

Сынка, я боялась за тебя.

Вот главный твой вопрос. Если думать, то скажешь: убить дозволено лишь защищая человеческую жизнь. Конечно, прав ты: скорее чужую, чем свою.

Но, написав это, чувствую неизъяснимый ужас. Как на краю пропасти, заглянуть в которую не смею.

Если человека убивают, он гибнет, а душа его жива. Если он убил, душа его гибнет… Надо, чтобы в тебе была эта ясность. А там, когда настанет испытание, помощь придет (каждому своя). Напомню тебе, что Дед записался добровольцем в ополчение в 41-м году. Но Господь не попустил, его не взяли. Я не имею в виду преподать тебе мораль на этом примере. Я к тому, что ему, Деду, трудно было решать то, что и тебе трудно. А важно здесь одно, о чем не забудь. Все стоит положить, чтоб защитить человека от смерти. Но это не относится к государству, нации, охраняемому объекту и т. д., даже к идее. Оно все существует для человека, а не человек для него. Об этом умалчивают и убивают людей.

Но это ты и сам понимаешь. Дед рассказывал мне свою историю один лишь раз, когда я спросила. Мы оба стеснялись. Люди стесняются говорить о главном, не стесняются только о мелочах. Я думаю, что сейчас особенное время, данное нам, чтоб понять друг друга. Потом такая возможность кончится. Спасибо тебе за письмо. Хочу просить, чтоб и в будущем говорить нам, иначе я не буду знать, кто ты.

Я боялась, что сказанное мной может оттолкнуть тебя. Машка, едва услышав, о чем речь, сказала, что ты не будешь больше откровенен со мной, а заодно и с ней, что нечего лезть в душу: совесть каждого — это его личное дело. Ну да, я понимала это. Но даже представляя, что последствия могут быть горькие, я решилась, потому что это важнее. Потому что ты — мальчик. В крови у мальчиков растворено то же, что у дерущихся петухов, котов и т. д. Преодоление этого — трудная работа, это покорение своего животного. Женщинам легко. У них кровь спокойна. Если бы у всех людей была такая кровь — не было бы ни войск, ни войн. Их создают мужчины, не справившиеся со своей звероподобностью. Но если мальчик победит в себе самца, то его выстраданная человечность драгоценнее женской доброты. Она призвана спасти мир. Мальчик играет в солдатиков, стреляет из рогатки, иначе он не вполне мальчик. Каждый мальчик — воин. Он и должен быть воином, поражающим змея в своей душе. Каждому назначено быть им. В меру того, сколько он стал Святым Георгием, он — мужчина. Лучше старинное слово — муж. Все остальное — зверь или недозверь. Наверное, этого никто тебе не скажет и не напишет. Мальчик мой, прости меня, нет иного выхода, я должна тебе это говорить.

Но ты не представляешь себе, какое это счастливое событие — получить твое письмо. Я не только проверяла по нему, хорошо ли выучил ты заданный урок, я узнавала из него очень дорогое. Я будто нашла или получила тебя снова. Я не буду бояться за тебя.

* * *

Сегодня день — бабье лето. В Пушкинском музее выставка Шагала. Я сижу на каменных ступеньках (надо стоять в очереди за билетами несколько часов), пишу тебе, греюсь на солнышке, жмурюсь на золотой крест, который как жар горит в синем небе. Все хорошо. Целую.

Мать

## XXXII. СОЛЯНОЕ СЕМЕЙСТВО ЛОТА

> Соляное семейство Лота —

> Вот семейственный ваш альбом.

> М. Цветаева

Оглянусь, повернусь кругом

На науку твою — Содом.

Вот же истина! — Бейся лбом —

Соляным мне стоять столбом!

Е. А.


Мама наша пережила отца на 8 лет. Жила тихо, претензий не предъявляла. Мы с Наташей, женой брата, навещали ее, но не слишком часто. Машенька, любимица ее, бывала редко, без большой охоты. Думали мы прописать к бабушке старшую внучку — Олю, но было отказано (приведет сюда мужей), больше не заикались. Заболела мама резко (все годы после отца на болезни не жаловалась), но вот сама пошла в больницу, благо 1-ая Градская через дорогу. Определили рак почки. Мы с Наташей были у нее перед операцией. Она не ела наших фруктов, была тиха и улыбчива. Ни жалобы, ни слезинки. Наташа обняла ее, поцеловала. И я вслед, первый раз в жизни. Ответный поцелуй. Лет восьми была я отдана на лето в пионерлагерь, и в родительский день меня посетила мама со своей сестрой, тогда еще не отлученной. В конце дня они уходили, и тетка поцеловала меня. За ней и мама.

Доктор вызвал нас с братом, сказал, что область пораженья обширная, что в таком возрасте… в общем, чтоб были готовы. Ей 79… И вот мы позвонили, нам сказали, что операция прошла нормально. И через какое-то время они позвонили, что умерла, не придя в сознание после наркоза.

Так кротко ушла. Никого не обременила жалобами, просьбами. Ни дня не ухаживал за ней никто перед смертью. Мы говорили с Наташей, не на то ли отец положил жизнь, чтобы тишина сошла на эту душу в последние три дня?

Хоронили мы втроем да одна профессорская вдова. Ни взрослых внуков, ни соседей, ни родной сестры, ни племянницы.

Вот она и жизнь вся. Брат развеял по ветру ее прах, как и прах отца. Надо думать, души их встретились. На земле были в браке 50 лет без малого.

Они увидели друг друга 17–16-летними, когда мамина тетка привезла сестер в школу-колонию. Лидия Марьяновна Арманд собрала под свое крыло детей-сирот в голодном 1920-м году. В этом несчастнейшем для России году, так же как многие другие, осиротели трое детей петербургского художника, в мирное предвоенное время художника успешного, о чем свидетельствует приглашение в Болгарию для росписи собора в Софии. Есть фотография, где элегантный, в котелке, Василий Иванович Ткаченко на лесах с бригадой художников. Якобы было даже такое: Василий Иванович получил заказ: раскрасить диапозитивы для наследника престола и за то был пожалован личным дворянством. Мамина мать была из мещанской семьи, бежала от самодура-отца и стала натурщицей как раз у Василия Ивановича. Война и революция отменили естественную жизнь людей, и диким ветром семья была вынесена из столицы, из Петербурга, в Оршу, где родители умерли от испанки (тогдашний грипп) за один год, оставив сына 14 лет и дочерей 13-ти и 10-ти. Сын сумел стать на ноги сам и впоследствии был довольно успешным архитектором, а сестры попали в колонию Лидии Марьяновны. По рассказам мамы, после испытательного срока общее собрание ребят-колонистов решало насчет них: принять — не принять. И как раз ее, Галю, все хотели принять, а Нинку не хотели, но Лидия Марьяновна сказала: или обеих принять, или обеих не принимать. Ну и тогда, конечно, решили принять ту и другую. На фотографиях времен колонии та, которая Галя, миловидная девушка (а уж скромница!), обычно очи долу, а младшая, Нинка, с кокетливой улыбкой, в венке и в кругу подружек.

Четыре года школы-колонии стали решающими для всех ребят, ну а для парочки Гали и Дани — судьбой. Даня, сын заведующей, т. е. Лидии Марьяновны, пятнадцатилетним мальчиком стал первым колонистом. Был он красавцем. Все, кто видел его в те времена, говорили, что тогда уже, щедро наделенный яркими талантами, был он первым по всем статьям. В школьной учебе блистал. И многое постигал самостоятельно — математику, языки. Зимой учителя приезжали из Москвы нерегулярно — поезда ходили через пень-колоду, а там еще 12 км пешком. Иногда их встречали на лошади. Летом легче было бы добраться, да ученикам не до учебы: страда деревенская, посевная, прополка, полив, сенокос, уборка. Данька же главный пахарь. И ответственный не по годам уже тогда: уронили в навозную яму нож, какой-то непростой, дорогой, к тому же чужой — приглашенного агронома. «Если не я, то кто же?» — говорит себе Данька. Ныряет и достает. Он был наследником своей матери. Духа ее.

Когда Лидия Марьяновна свалилась в тифу, сын стал за нее, за все и всех в ответе.

Но наставала весна, он, этот взрослый подросток, лишь только-только сошел лед на пруду, во главе компании колонистов раскачивает плот. И плот этот нечаянно переворачивается. Мать расстраивалась: «Это нечестно! Мы же договаривались, что купаться без моего разрешенья не будете, ты же обещал не лезть в воду и обтираться только до пояса». — «Ну, мы до пояса, сверху до пояса, снизу до пояса». Это он! На ногах лапти, штаны — семнадцать заплат. Мать его вообще босиком ходила по наробразам. Может быть, и тогда, когда вела под уздцы Рыжего из Москвы в Пушкино пешком в колонию. Рыжий не глуп, видел, кто его тянет — чудачка — легкая, как перышко, интеллигентными ручками. Он брыкался и срывался. Потом этому самому Рыжему досталось идти под уздцы с ее сыном. Это была уже зима, метель, страшные заносы. Он был запряжен в розвальни, на розвальнях везли корову. Четыре дня пробирались по сугробам два голодных подростка, голодный конь и обезумевшая корова, пускавшаяся в бега.

Но и лето все-таки настало. И для коровы, и для Рыжего надо было косить, запасать сено. В пору сенокоса Галя, одна из девочек, пожелала быть с косарями. Потом в ночное караулить Рыжего. Записывались по двое. Они с Даней оказались в паре. Ну и… — естественный постепенный ход событий — поженились.

Несомненно, ее психика была в одних делах примитивной, в других изощренной и целеустремленной. Уловив вкус своего избранника к девичьей скромности и целомудрию, она демонстрировала исключительное целомудрие и скромность. В ее лексиконе вместо всех «неприличностей» были намекающие иносказательности. Если кто-то с кем-то переспал, то говорилось, что такой-то сделал такую-то на одну ночь своей женой. И все в таком духе. Но если девчонки в колонии «влюбляли его, Даню, в себя», то она никогда этим не занималась. Она просто поменяла дату своего рождения, поменяла паспорт: «тогда можно было как хочешь….» День рождения назначила на 14 апреля. Натуральный Данин день рождения 16 апреля. Так праздновали вместе 15-го, не придерешься. Даня апрельский — овен, агнец — жертвенный барашек. А она кем была до того? Никто не знает. О больших маневрах маленькой (молоденькой) интриганки рассказывала она мне сама. Почему мне? Потому что мне можно было просто так говорить, без дальних раздумий. А говорить хотелось. Но теперь никто не знает настоящую дату ее рождения и не узнает.

Так началось его служенье младшей женщине, назначенное старшей. Всю жизнь он был между ними. Старшая — водительница подростков в озверелые 20-24-е годы, умевшая 50 сирот за ручку вывести к жизни — как? — обходя вечером и каждому находя слово, целовала и благословляла. Пройдя нежной поступью по жизни, она вырастила своего единственного, возлюбленного, в духе своего парения, и после смерти своей умела руководить им. Несомненно была между ними связь на неведомых нам высотах. Вторую он крепко держал за руку. И при жизни и после своей смерти он продолжал служенье.

В свой 19-й день рожденья он написал наивные стихи, в которых, однако, есть признание о необычайном моментном воздействии — могущественного импульса.


Я любил тебя гордой любовью,

Опираясь на знанья устой,

Мне казалось непаханой новью

Ум твой кроткий и детски-простой.

Превосходство мне радостно было

Я надежду лелеял, тая,

Чтоб защитой тебе послужила

Неуклонная воля моя.

Но однажды, с улыбкою глядя

На тебя в своих дерзких мечтах,

Я увидел вдруг власть в твоем взгляде

И внезапную силу в словах.

И глядел непонятно взволнован

И читал в взоре строгих очей,

Что лишь нищий я, узник, что скован

Опостылевшей волей своей.

Захотел целовать твои руки,

Пред тобой на коленях стоять.

Ты, познавшая мета-науки, —

Изначальная, вечная мать.


Безумное, безмерное, юношеское, известное человечеству! Но и следующие 50 лет, и даже больше, с таким же трепетом и готовностью, стоит на коленях. Это любовь? То, что непонятно в этой жизни, объясняют кармическими узлами предыдущих воплощений. Иначе не стыкуется оно с логикой и моралью нашей. Неведома нам карма, невидима в этой жизни, но и неотвратима, как танк.

Вот и Лидия Марьяновна взяла в свою сиротскую колонию девицу то ли безумную, то ли безобразную — Тоню. И она безобразила жизнь людей и обижала. Тогда Лидия Марьяновна ее поместила с собой, в свою комнату. Истеричка изводила и поколачивала свою благодетельницу. А Лидия Марьяновна что ж? Она делала ей массаж своими ручками-соломинками, ласкала, целовала. Удочерила! Когда колонию закрыли, все колонисты и сотрудники оказались неприкаянными и голодными, Лидия Марьяновна эту Тоню оставила при себе. Родной сын ходил по дворам, зарабатывал на хлеб колкой дров и всяким ремонтом. Родной отец Лидии Марьяновны — колонистский доктор — умирал в каком-то флигельке. Но она не бросила эту дрянную Тоню — почему? Попытались для ухода за старым доктором приставить нашу будущую маму, 19-20-летнюю неряху. Та не умела ли, не хотела ли поухаживать за стариком, пришлось отцу (нашему будущему) ехать в глухую деревню за Грушей, Лидочкиной кормилицей, отцовской воспитательницей и моей будущей нянюшкой. Старушка приехала и ходила за умирающим. Вот Лидия Марьяновна свою драгоценную жизнь тратила на судьбу ничтожную. Она и в ссылке с ней не рассталась, с этой Тоней. Высший промысел…

Лидия Мариановна, русская по рождению, нисколько не русская характером, ввязалась в достоевщину-инфернальщину нашу, ни жизнь, ни душу свою не пожалела. Ты, Дед, тоже чашу испил прилежно, не оттолкнул. И я не миновала попробовать русского безумства — не отвращалась.

Вы не увязли в хлябях, не смутились, взялись сажать «Сад золотой» (это слово одного «парадоксалиста» у Достоевского в дневниках).

И я хочу сажать Сад, но не знаю как.

Мама после смерти отца обратилась к его записным книжкам, к его автобиографии. Она печатала на машинке, легко разбирая даже расплывчатые буквы, тысячекратно знакомые ей по письмам. Счастливо пребывала в тех временах, противостоящих временам реальным. Что естественно.

Труд большой, объем большой. Но печатала она плохо, неряшливый текст со множеством опечаток, грамматических ошибок и строчками, съезжающими за край листа. Четыре тома отдала в переплет. Тогда же решилась все переделать еще раз и занялась усовершенствованьем текста, что-то усекая в нем и что-то добавляя. По-видимому, отец, руководствуясь внутренней цензурой, и сам нигде не переступил границ, но Главлит в лице бабы Гали правил, имея неограниченную свободу и уверенность, что никто на свете (на этом) не возразит ей, а на том только он знает правду, но он тоже не возразит. Потому что они — одно целое и, кроме того, все, что она говорит, — это правда. Она убеждена. «Я убеждена», — слышу ее голос.

Отец был увлекательным рассказчиком, написана автобиография живо, с юморком. Несколько пачек записных книжек, перетянутых бечевкой, пожелтевших, пахнущих бумажной старостью, баба Галя перепечатывала раз за разом, всё с новыми подробностями, добавленьями-исправленьями, художественными находками. Дед писал про толстяка-эмигранта, весом 160 кг 400 г — в баб-Галином варианте он стал весить 160 пудов 400 фунтов — ради чувства времени-старины. Все тома иллюстрировались фотографиями из домашних альбомов, открытками с видами городов и подписями: Даня в Париже, в Стокгольме, во Владивостоке (в смысле, во Владикавказе). Дани не видно, но, может быть, он за угол зашел. И просто красивые видики, мои фотографии, где он не бывал, но мог бы в принципе быть. На колонистских фотографиях некоторые неприятные девочки названы чужими именами — девочек нейтральных, чтобы неприятные имена не сохранились в веках.

Фотография из семейного альбома: Тальгрен, перед фасадом с башенками все колонисты. Лето, народ в светлом, в белом, девочки сидят на траве, некоторые в венках из полевых цветов, одна затейница в обнимку с мраморным бюстом то ли Александра Македонского, то ли Аполлона Бельведерского в лавровом венке. Тут же взрослые сотрудники, воспитатели. Мальчики больше в заднем ряду стоят или на большом ампирном балконе. Один влез на крышу и оседлал конек — это Даня. Галя внизу — глаза долу.

Рядом с домом большое дерево. Под ним Тоня верхом на лошади. Лица у нее нет. Мама зачертила его чернильным карандашом.

Тут меня поразила мысль — он-то дописал только лишь до моего рождения. Может быть, до этого момента и было сладко в их жизни. Может быть, все переменилось из-за меня? Она казнила его всю последующую жизнь — нежеланная беременность — и в этом его пожизненная вина?

Она хотела ездить на Кавказ или на море с четырехлетним Глупсом (моим старшим братом). Отец сам ли качал меня или няньку нанимал? Писал ей подробные письма, слал телеграммы. Юмористический момент: «Все хорошо, дочка повесилась». Она рассказывала об этом много раз: «Да, вот это наша почта! Оказывается "дочка повеселела"». — «Ха-ха-ха». Это когда отдали меня из инфекционной больницы под расписку?

Вот, Дед, ты хочешь, чтобы я ее простила. Тогда ты простишь меня? Я простила — мало ли кто каким страдает недугом. Ну, не было у нее в запасе ничего другого. Другого варианта души. Она по-другому не могла. Не виновата. Я забыла. Но ты хочешь, чтоб не забыла, чтоб полюбила.

Конечно, я злословлю свою мать. Я говорю о ней — ревность безумная, жадность — все оно звериное. И поглощала она тебя, как упырь. И ханжа в придачу. Говорить такое о родной матери?

Жалко было тебя! Все детские потрошка жгла жалость еще с той русской печки в эвакуации, на которой мы с братом затаились, глядя на страшную сцену. Ему удалось забыть. Мне — нет.

Ты ли мне простишь? Ты сам, сам превратишь меня в соляной столб!

Миру известны случаи ненависти, ярости дочерей к матери. Это явление биологическое (зоологическое). Но тут не про то, тут про тебя.

Как ты позволил, чтобы твоими руками она обижала людей?

Если в той, ранней коммуналке, она кричала, что соседка ее шпарит кипятком, то ты выскакивал, наматывал на руку косы этой соседки и… Может быть, та шпарила — не шпарила, но ты… ты как смог?

Я не прощаю тебя!

И ты не прощаешь меня!

Ты отрекся от меня. Ты меня забыл. Ты меня и мельком не вспомнил в том письме. Ты мне даже не снишься.

Вот дневники твоей матери — их никто еще не читал, кроме тебя. Теперь и я прочла. Из дневников узнала я, как страстотерпица приложением всех сил души, всех сил больного сердца пересилила одержимость Тонину — клинические последствия родовой травмы. Тоня стала неузнаваема, проявилось человеческое лицо! Лидия Марьяновна изгнала беса…

Но она же жертвовала Колонией, всеми остальными! Обделила всех и родного сына, настаивала (заставляла!) полюбить Тоню, как сама смогла полюбить ее. Колония впадала в психопатию, неврастению, погибала. Никто не верил в преображение «чудища поганого», никто не поддержал Лидию Марьяновну, трагедия длилась не один год. И это потому, что не могли пережить, не могли смотреть, как оглашенная терзает самого любимого человека.

В твоей автобиографии только ярость и ненависть к несчастной душевнобольной Тоне, ты называешь ее демоном Колонии. Деда, это ведь любовь, любовь-жалость, твоя к матери. И у них, у всех ребят-колонистов, любовь и ярость… и моя ярость и любовь…

Что, Дед, в таком раскладе простим друг друга?

## XXXIII. Я, КАК РЫБА, ПЛЫВУ ПО НОЧАМ

> Я, как рыба, плыву по ночам

> Поднимаясь в верховья ключа.

> ………………

> Так теченью наперерез,

> Поднимаюсь почти до небес,

> Доплыву до истоков реки,

> До истоков моей тоски.

> Варлам Шаламов

Зовет меня — кто?


Нет, я все забыла, все начисто, но еду зачем-то в тоскливый Андреаполь, брожу по деревням. На пожарище не была, рыскаю, как волк голодный по окрестностям. В одном глухом месте решилась купить дом, дала задаток, пожила, много народу приезжало ко мне, а как осталась я одна, хозяин с двумя сынами — андреапольскими милиционерами — выкинули меня с моими шеламотьями, т. е. с вещами, задаток не отдали. Они считают: заныкать задаток — дуракам наука. А дом продали на вывоз в Андреаполь. Кстати, избушку бабы Паши тоже перебрали и перевезли вместе с бабой в райцентр дочери ее. Я бабку Пашку любила, скучала по ней. В своих блужданьях наведывалась к ней в городе и ночевала. Всегда приветлива была она, рассказывала мне удивительную жизнь свою (я просила). Нахожусь, наброжусь — ведь карт не было и встречные редки, а спросишь, сколько км до какой-нибудь Хотилицы, скажет 2. Пройдешь 4, а новый встречный скажет 6, потом окажется 27. Но ходила, в душе лелеяла озеро и высокий берег.

А к ней, к бабе, дотащусь, лежим, не спим в сумерках, я слушаю, все вижу из ее рассказа. Но много и не помню потом, жизнь большая. Баба Паша Феклистова (так она произносила свою фамилию), Прасковья Феоктистовна Феоктистова, — показывала еще в деревне свой новенький паспорт. Когда давали паспорт, уже при Брежневе, — первый паспорт в жизни — стали думать, какую фамилию ей дать? Дали по отчеству. Или отчество по фамилии?

Вот она одна, а было у нее в жизни четверо детей. Муж настоящий, раскулаченный, помер (или сослали?) задолго до войны, а сына Ваню убили на войне сразу. Потом она нагуляла еще троих. Места эти побывали под немцем, она рассказывала, что «немцы не забижали, а что коров отбирали, дак что ж. Они резали коров, а бабы просили у них, и они отдавали ноги, требуху. И я тож к им пойшедчи — детям просить, а там два молодых разделывают тушу и регочут. Отрезали вымя у коровы и напялили мне на голову; сиськи как роги — текут по лицу слезы и молоко, но дали на пропитанье. Потом уже, после войны, голод был сильный, поехадчи были к литвам». Где они ехали — не знает Пашенька моя, говорит, что многие народы ехали, и видела она даже «велбрудов». «В Литвы» нанимали работников и старших девок взяли в хозяйство, а она с младшим, тоже Ваней, оказалась от них отдельно. Ваню взяли пастушком, ему было семь. Сама работала в поле, и вот случилось, что Ваня потерялся. Нашли его на четвертый день живого, во ржи он заблудился. И его уволили. А она заболела — тиф. В сарае на соломе лежала без сознания. Очнулась, невдалеке железная дорога, видит, поезд идет, «а не стукочит». Оглохла.

В осень собрались к дому. Девки заработали мешок жита (ячменя). Когда в поезд садились, ее с Ваней взяли в детский вагон и мешок с житом туда втащили, а девки ехали в другом месте. И вот она заснула — мешок под головой, а когда проснулась, не было ни мешка, ни вещей, и «обувашки упёрли». Так они босые прибыли в свои края. — «Настя Новотихвинская пустила в сенях жить и чугунок дала. У нас же не было шеламотьев нисколь. В тот год лесных орехов уродилось пропасть, кусты стояли рясные. Ходила на станцию, стаканами продавала, в ягоды ходила, брусницы, клюквы носила. И так раз во мху (в моховом болоте) закрутилась — на другие сутки только вышла. А потом наладилась вяно творить. А был председатель Шшагол (Щеглов), а я в колхозе ни разу не была. Он ишо меня до войны тягал, вот он доказал (донес) на меня. Да, вся деревня вяно творила, а баба отвечай. С маленькими детьми не брали в тюрьму, а он, этот Шшагол, записал, что дети такие, будто можно матку посадить». Паша неграмотная была, ничего не могла возразить и отсидела, моя голубка, за всю Россию. «Думала я, что отосплюсь в тюрьмы. А как закрыли и на тубаретку посадили, и солдат в дырку смотрит: баб, не спи». Дали год. В зоне Паша была на хозяйстве, ходила за свиньями. Бригадир был «тюремщик» — заключенный — «Ён, когда падеж или какой случай, разрешал кусок сала отхватить и схоронить в кормах или в опилках. А когда какая-нибудь шла на выход — с собой брала соленого сальца». Наша баба набрала мешок — и на вокзал. В Торопце на вокзале увидела Шшагла того самого, и ехали в одном вагоне, а он от нее сразу отворотился. На разъезде вышли — зима, ночь, дорогу замело. «Ен как побег, думал, видно, что я яму месть какую сделаю, я за им, да с мешком, с салом — зверя боялась, волка. Чуть что не сдохла. А прийшедчи в деревню, увидала своих горьких у коптилочки. Что вы, детки, не встренули меня? А мы не знали. Да-а-а… Шшагол тот помёрши ско-о-о-ро. Свинью резал и так и ткнулся в кишки».

Это Пашенька рассказывала мне уже в городе про былую деревенскую жизнь, в своей махонькой чистой изобке — белый некрашеный пол, дорожки полосатые домотканые, телевизор допотопный в углу. Баба: «В-о-о-о видала ты шешку, под икону влез!» Шешка — чорт, это баба про телевизор. Лечилась Паша «гадом». В зеленой бутылке под кроватью была гадюка залитая самогоном, заспиртованная. Баба наливала на ладонь из бутылки гадской настойки и растирала там где вступило. И мне показывала: плеснет на табуретку и спичку поднесет — оно горит голубым. Скотину уже в деревне она не держала, кроме кошки, но усадьбу свою выкашивала и сено отдавала соседям. Говорила: «Страм, бабе восемьдесят четыре года, а она косит». Да, была баба одна: дочки в город отъехали. А Ваня, сынок младший, четвертый срок мотал. Первый раз за драку, второй за кражу — за шапку, третий за грабеж, четвертый за бандитизм. У бабы в общей раме были фотки дочерей, внуков, правнуков, говорила она: «Вишь-ты, Галька, как мешшанка вся обряженная, не-е-е, не фуй какой, не деревенская таперь». К Ване она одна ездила на свиданья. Куда — не знает, но далеко. И фотография его была — в меховой шапке, заломленной набекрень. «У няво вуха нет, оторвал один — вот ён в шапке надевши».

Теперь баба лежала на кровати, ее и видно почти не было — высохла совсем. А с изобкой будто дух деревенский привезли свежий, и чистоту, и половички. Она, правда, жаловалась, что смерть ее не берет: «Уже зямлей пахну». Дочери заходили, но скандалили меж собой, спихивали заботу друг на друга, приходя, на бабу орали грубо и матерно. Она же им только нежно, ни словечка плохого в ответ. Явился Ванька из тюрьмы, быстро нашел себе место, прислонился к вдовушке. В этих краях промышляют клюквой, вот и Ванька осенью ходил «в ягоды». Приносил бабе, ей хотелось клюковки, больше, похоже, она ничего и не ела. Но Ванька ей клюкву не задаром давал — продавал! За три дня до смерти я была у нее и осталась ночевать. Сидела в ногах с вязаньем.

Она мне: «Не работай, не работай, дочушка! Богородицу читай!» Я прочитала. «Теперь сзаду наперед читай».

Померла. Хоронить — опять дети скандалят, кому? Гальке, «что к холодным ногам пришла», или Вальке, что сама еле ноги переставляет, а Ванька сразу отвалил. Когда я приехала, уже и девять дней прошли. С Валькой мы поплакали. Валька-то уже как снег белая. Она мне рассказала, что «на похороны не пошла из-за их. Они, падлы, ноги бабе связали, а в гробе развязать забыли, так и схоронили. А она, Валька, дознавши, велела могилу отрыть и бабу развязать. «А как же? Когда Господь призовет в райскую жизнь, все встанут и пойдут, а она останется, да?»

Вспоминается мне, как мы с Пашенькой еще в деревне сумерничаем, она своим крючковатым пальцем счетчик поправляет, т. е. мимо счетчика электричество направляет, и гомонит со мной: «Катя баню стопила, а ты где шлёндыла?» — «Баб, я сейчас пойду». — «А я табе говорю — не суйся. Никто в баню не ходит поночи. Одна, было, пошла девушка, а ён тут и вышел». — «Кто, баб?» — «Кто под лавкой там, банник — вот кто! И говорит ёй: кого ты, девушка, хочешь? Могу табе принесть. А она отвечает: давай мне рубаху новую. Ен побёг, принес. Давай юбку. Ен юбку принес. Давай кофту, ён побег. Она еще: давай шубку-шапку. И етова припер. Еще давай мне валенки новые. И опять пригнал. Еще давай туфли, потом уже сундук с деньгам. Гомонивши время провели, тут пятух запел, и ён в подпол провалился. А она домой пошла со своим добром.

И другая тоже захотела, пошла в полночь в баню. Eн к ней: каво табе, девушка, дать? А она ему: кофту дай, юбку дай, шубку дай, туфли дай на калбуках и сундук денег. Eн ей всего приволок, а ее в уголок. Вот».

Я ей: «Баб, я понемножку буду. И для тебя еще спрошу. Чего тебе притащить?» — «Телявизор цвятной. Тут поставишь», — рукой, как царица, повела, глазом блеснула, концы платка на зобе расправила.

Кто в рай попадет — это бабка Пашка — за детей, внуков — правнуков — и не счесть, за любовь.


Наступила весна. Апрель.

Зеленый, серо-голубой…

Так влажно все и очень рано,

непробужденно и туманно,

и на вопросы лишь молчит,

но ах. уже не бездыханна земля.

Пойду, как будто манит кто-то

— болота, гати —

Куда приду…


Но вот произошли события — совсем, совсем другая жизнь — и призвали меня прибыть из деревни. Исполнялось 100 лет отцу. Институт географии торжественно заседает в том самом, самом главном, самом круглом зале: елки, вальсы, защиты диссертаций, юбилеи… гроб. В том самом, с главным участием моего брата, делаются научные доклады: географы, математики, философы, эсперантисты — они вспоминают юбилейное отцовское «11 не могу», его доклад, и говорят, что они работают по этим перспективным направлениям и целые отделы разрабатывают вышеназванные темы.

От славословий этих была я счастлива. Напоследок решила добавить маленький штришок к образу. В ящике стола после отцовой смерти нашлись три толстенькие записные книжки, стянутые резинкой. Под заголовком «Хохмы» том 1, том 2, том 3 — анекдоты былых времен и просто случаи из жизни. Начиная с нашего детства, оказывается, не мог отец допустить, чтобы исчез этот фольклор. А сажали за него, расстреливали! Это же грандиозное явление! Русский дух, чисто наше, национальное! Я прочла собравшимся несколько не самых рискованных, не самых соленых (отец писал все, но матерные обозначал многоточием, а политические — открытым текстом, не чудак ли?). Там были старенькие новости времен карточной системы, когда в каком-то распределителе ученым давали молоко: докторам наук — кипяченое, кандидатам — сырое. Реальный момент: из 16-ти союзных республик осталось 15. Упразднили Карело-Финскую ССР за малым количеством на означенной территории финнов (выявлено — 2): фининспектор и Финкельштейн. К тому же они оказались одним лицом. И были актуальные доныне вопросы армянского радио: «Армянское радио спрашивают: почему Кремлевская стена такая высокая? — Чтобы ни одна сволочь не перелезла через нее. — А, простите, туда или оттуда?» Мое выступление оживило ученых.

Позже, без меня — я уехала в деревню, брат собрал то, что говорили в круглом зале, портрет, фотографии: деды и даже прадеды, даже нянюшка. Он издал на свои деньги книжку с красивой обложкой — лоскутный ковер из обложек отцовских книг. Я опять рада, хотя сколько-то уязвлена: собрал всех близких и дальних, кроме меня… Но и то верно — это панегирик. Я бы смогла написать, не нарушая единство жанра? Не смогла бы. Хотя бы корректором позвал меня. Это я могу. Нет, я рада, рада, счастлива.

«Рыцарь светлого образа» — на обложке. И дальше все так хорошо. И знакомо. Отец оратор, мы, особенно в детстве, первые слушатели его. Все идеи и слова — родные: эрозия, кадастр, ландшафтное районирование. Имена людей, работавших тогда и уже отошедших, — страна прошлого. Все так, верно, спасибо всем, спасибо. Все его любили и чувствовали, что он не совсем такой, как все. Сказано это наивно, но что же, ученые люди наивны, когда берут перо в руки. Каждый из писавших в своем отзыве отмечал научную широту и глубину, а также человеческую высоту. Несколько главок мой брат написал сам. В таком роде:

«Тысяча сто десять авторских листов — таково письменное наследство Давида Львовича. Не графомана, не пустомели. Каждая строчка обдумана, обоснована, выношена. Как удалось сотворить ему такое богатство? — А вот как.

Помню, как-то вскоре после окончания войны отец, уставший от несметных дневных дел, вздохнул: "Будет ли когда-нибудь время, когда я сяду в кресло, вытяну ноги и спокойно почитаю газету?" Мне показалось интересным подстеречь такой момент и вернуть его к его словам: "Помнишь?.." Но в течение последующих тридцати лет этого случая не подвернулось. Так и не могу представить Арманда в позе беззаботно отдыхающего человека.

Между тем и суетливым назвать Давида Львовича никак нельзя. Сосредоточенно, планомерно, строго по часам в заранее выбранной последовательности — вот стиль его работы. А отдых — отдыхать он умел не хуже, чем работать, — отдых всегда оборачивался знакомством с новыми местами, с новыми людьми, интересными разговорами с друзьями. Для путешествий и, следуя давнему пристрастию к моторам, приобрел он небольшой катер.

Тратить время на простое сиденье перед телевизором было для Давида Львовича непозволительной роскошью. Он разрешал себе разве что совмещать телевизор с каким-нибудь делом, не требующим большого внимания — мелким ремонтом обуви, едой. Но при этом круг его интересов оказывался очень широким: "Клуб кинопутешествий" и "В мире животных" — это было на первом месте, но, кроме того, театральные постановки, спорт (за исключением футбола и хоккея), балет, концерты, политические обозрения и другое».

Да, помню я этот телевизор и отца, зашивающего баб-Галины домашние шлепанцы. Телевизор был установлен в прихожей, тут же, само собой, была и вешалка, и большой белый буфет с посудой. Он понравился маме — купили. Но в кухню он не лез. Кухня была заполнена круглым столом — символом дружной семьи, протискиваться вокруг стола было тесно, ели в прихожей перед телевизором, тем более, это было роскошно по тем временам — есть и смотреть. Приносили детский столик, стулья, еду и выключали свет. Смотрели единственную программу — там было: и балет, и «В мире животных», и концерт, и политическое обозрение. Что, он мог выбирать — есть или не есть? В юности отец играл в футбол, увлекался, теперь, наверно, посмотрел бы, но баба Галя бурно возмущалась, когда показывали футбол или хоккей, так не переносить же все, снедь и стол, что нагородили перед телевизором! Возмущалась, когда в отблеске экрана замечала кружочки жира на поверхности чая (сама так посуду помыла). «Жирная чашка!» — говорила с отвращеньем, и отец уносил чашку, мыл. Он был немузыкален, баб-Галя немного музыкальнее, но она считала, что любит музыку и, таким образом, концерты особенно, ну и оперы-балеты любил он. Спросить Деда, и он подтвердит, что любит музыку и балет, любит есть в темноте невесть что, приготовленное баб-Галей.

Брат мой не имел в виду что-то исказить в облике отца, он так и считал, как писал. И, конечно, все писавшие про «рыцаря светлого образа» каждой фразой поднимали его образ выше, еще выше и еще немного выше. совершенно искренне. И так принято.

«По дороге в Южно-Киргизскую экспедицию, когда железный вагон раскалялся, как муфельная печь, а пассажиры напоминали рыбу, выброшенную из воды, отец доставал словарь, записную книжку и осваивал грамматику и обиходные слова киргизского языка». — Но нет, мой прекрасный брат, не было там русско-киргизского словаря, думаю, что тогда вообще его не было. Это мелочь, но мы ехали с ним вдвоем, ну не было никакого словаря. Дело в том — что возвышает память о нем, а что снижает. Ты думаешь, что нужно возвышать. Я думаю — да, нужно, но это — снижает. Я думаю, что это оскорбляет. Не мелкий штрих о словаре, а самое главное.

Брат мой! Отец для тебя, как и для меня, самый главный человек. Ты оберегаешь память о нем. Поэтому его письма, целый рюкзак, ты сжег в овраге. Диктовала тебе добропорядочность. Так принято! В письмах продолженье его автобиографии, написанной до половины. Но читать чужие письма нескромно.

Еще на том искренне-торжественном заседании в честь столетия Деда все участвующие имели, как казалось мне, общее переживание: вот большое и трудно формулируемое — облако непонятных границ. Выступающие и написавшие хвалебные слова, помещенные на стене Круглого зала, выходили из положенья, прибегая к цитатам. В цитате голос его самого был слышен, и какой-нибудь части «облака» он придавал форму — кристаллизовал:

«…По данным ЮНЕСКО, на поиски в библиотеках США тратится ежегодно 30 млн долларов. Известный кибернетик Гутенмахер подсчитал, что, если каждый советский инженер даст в год заявку на ОДНУ более-менее сложную справку, то понадобится 100–200 тысяч квалифицированных библиографов, чтобы на них ответить.

Для облегчения поисков создаются поисковые машины. Но для того, чтобы документ был найден, он должен быть закодирован на формализованном языке. Это огромный труд, если учесть терминологический хаос, царящий во всех языках, во всех отраслях науки. Те же понятия формулируются на разных языках по-разному, термины имеют несколько значений, и наоборот, на одно значенье имеется множество синонимов. Фактически это означает, что для каждого языка нужен свой алгоритм.

ПУТИ РЕШЕНЬЯ

Теоретически проблема информации допускает три решенья:

а) улучшить систему настолько, чтобы каждому ученому и инженеру информация быстро доставлялась на его языке;

б) довести систему преподаванья языков до такого совершенства, чтобы каждый мог читать информацию на любых языках;

в) принять для науки единый язык и публиковать научные материалы только на нем».

Это отец всё клонит научную общественность к эсперанто.

Непосредственно после цитаты слышен голос бабы Гали. На той же стене, вероятно, это ее добавление к его автобиографии.

Вот, кстати, она оформила цветными фломастерами схему.

Брат мой, как тебе эта картинка? Слушай, это безвкусица. К тому же нарисованная в надежде, что никто не знает, что отец не был в Японии и ни к чему ему японский язык. Китайских иероглифов знал пару десятков и какие-то слова для бытового общения. Сам отец никогда бы о себе такое не написал, не нарисовал — подумать невозможно. Но тебе — истинному сыну — наверно, говорит спасибо. За что? — За то, что ты «угождаешь этой бабе».

Велика ль беда? Не велика, если бы она при жизни его так искренно превозносила.

Брат мой — враг мой. Ты отдал память об отце на откуп его жене, его Ксантиппе. Большая часть глав — её доля, не сравнима даже с твоей долей. Это еще тогда она писала, когда продлевала, дополняла и исправляла его автобиографию. Соратница.

«… Необычайно широк круг поездок Давида Львовича на лекции и совещания в эти годы. Вот "география" его перемещений: Будапешт, Барнаул, Дрезден, Берлин, Тирасполь, Горький, Минск, Новосибирск, Алма-Ата, Каунас, Вильнюс, Астрахань, Сумы, Ленинград, Хельсинки. Недолгая экспедиция в Алатау завершилась посещением высокогорного курорта "Медео". Были еще визиты в Тбилиси, Ригу, Режицу, Иваново, Ковров, Боровичи.

…Его активность отозвалась на здоровье. Врачи посоветовали сделать перерыв в работе, после чего он согласился ненадолго поехать с друзьями на резиновой лодке по бурным Южнобугским порогам». Какие врачи?! Один был врач, который прописывал ехать с ней в «чудные местечки», «в необычайно широкий круг поездок». Какие лекции и совещанья? Это было, но зачем прибавлять к ним, привирать? Что он, без этих преувеличений не велик, маловат?

Отец по рождению Овен — жертва. Но если мой зодиак Весы, что же мне делать?

Если бы брат дал мне страничку в том сборнике, я бы написала, что не везде были лекции и совещанья, но на любом курорте — кому-то фрукты, пляж, красоты — он зорко видел ту землю, в перспективе времени, в глубь геологических пластов. Ее цветущую жизнь в естественной гармонии и ее современную боль — вину людей. И просто, как в своей квартире, где он ежедневно 20 минут с совком и веником делал уборку, никому не вменяя это дело и никому не пеняя, там, где-нибудь в Красной поляне, на берегах Южного Буга или на Телецком озере, подбирал консервные банки, бутылки, оставленные туристами, закапывал кучи, сжигал мусор. Где он проходил по земле, там становилось лучше, чем было. Деловые поездки с докладами, симпозиумами — это без жены, к ее досаде, и там было что-то похожее с людским сообществом на то, что делал он в природе: разгребание мусора в представленьях. Работа над тем, чтоб четко мыслить. Это он умел! Инфаркты, инсульт — мысль не замутнилась.

Я написала бы, что отец еще юношей, восприняв духовные тексты утренних чтений Лидии Мариановны, растворил в своей крови мысль Джинараджадаза: «Мы научим тех, которые ищут знания, как радоваться могуществу разума. Мы раскроем перед ними, что существует Разум, который мыслит через все сущее и строит философию жизни и действия, которая отражается в законах природы.


Когда же ученый или философ сделает открытие, мы каждый раз научим его радоваться, что открытие это послужит к уменьшению страдания людей и прибавит к их радости».

Баба Галя продолжает его украшать, как елку. Срубленный и украшенный отец. «Его все больше приглашали и он ездил и ездил, как молодой, неустанно, с лекциями и для консультаций: в Уфу, в Хоперский заповедник, в Орджоникидзе, Брест и Беловежскую пущу, Каунас, Палангу, Клайпеду. В трех последних городах, как и в других прибалтийских городах, он докладывал на эсперанто. Далее его путь лежал в Калининград и обратно по Куршской косе в Ленинград на съезд Всесоюзного географического общества, почетным членом которого он был».

Удивительно, в короткие промежутки между деловыми поездками Давид Львович находил время побыть с детьми. Внуки тоже не бывали обижены его вниманием.

В 1971 году, после Мончегорской экспедиции Давид Львович ездил в Минск, Хатынь, Саранск, Казань и Киев, в 1972 году продолжал читать лекции в Гомеле, Могилеве, Каунасе, Тарту, Вигала, Тирасполе и Горьком. В тех городах, где он уже бывал, он читал лекции и на новые темы.

Не считаясь с его здоровьем, его приглашали и приглашали.

…Его усиленно звали в "Артек" рассказать детям о великих путешественниках. Конечно, не отказался, поехал. По дороге в Крым ему стало плохо. Его сняли с поезда в больницу. Как только встал на ноги, он все же направился в "Артек": "Я же обещал!" Дети его приняли с восторгом».

Рябит в глазах от этих мест, где побывал с докладами, а какие просто проезжал… В «Артек» для заработка, он говорил. Он же должен был много зарабатывать!

Этой книжке, брат мой любимый, я не могла бы послужить даже корректором. Может быть, просто ревность?

А баба Галя, она не могла иначе, она феноменально цельная личность. Отца надо сделать больше, а кого-то меньше, или совсем стереть. Она так чувствовала, что реальную действительность нужно делать. Так же как туфли, которые велики или малы, нужно сделать, чтобы были по ноге. Она купила себе туфли, кажется они были велики номера на 3, но фасончик нравился и расцветка приятная. Она носила их в мастерскую (может быть, Деда направляла), чтобы их уменьшили. Ну, не делают этого в сапожной мастерской, не обрезают обувь хоть с носка, хоть с каблука! Нет, пусть уменьшат! И всю жизнь говорилось, что размер ноги у нее не 38, нет, размер 37 с половиной (маленькая ножка)! Сколько муки было Деду с сапогами на обезьяньем меху, 37,5, которые он привез ей из Китая! Оказались малы. Сам привез, сам и ходи по сапожникам. Это тянулось долго, в конце концов, она с чувством: «Они испортили сапоги, проклятые пьяницы!»

В каждом человеке, как теперь я думаю, есть некая сущность, которая имеет нематериальный размер (или вес?). Размер ее не зависит от ума, воли, нравственности, таланта. Просто каждый про каждого чувствует, что некая, хоть и невидимая, но почти осязаемая величина служит для подчинения окружающих, или наоборот, окружающие подчиняют его. Одного человека всю жизнь перебивают, когда он говорит, а другой сам перебивает, хотя ему и сказать нечего. Эта самая сущность матери была обширна, она хотела быть даже больше семьи. Но я осталась за пределами ее. При том, что моя была меньше отцовской, может быть с кулачок… Что оно такое? Монада — называла я ее в своих размышленьях, но сущности оно не раскрывало.

Эти мысли, как тучи, были пробиты молнией одномоментно. Письмо!

«Сначала я отвечу на вопрос об ушедшем от вас. Это человек большой и сильной души. Он быстро идет к Свету.

Передай сыну его, что, если он хочет продолжать путь отца, пусть идет своим путем. Его путь также в науке и познании.

…

Забота о его жене не оставляет его, и он просит заботы и любви и внимания к ней со стороны детей…»

Чувство к этому письму — Ангел-хранитель пишет или Махатма — я пережила, хотя письмо не мне. И вот эта книжка… Ужалило меня ее родство с письмом: тенденциозно. Ужасное подозрение, что письмо происходит не с горних высот. Это мог сделать сведущий человек по заказу бабы Гали. И странность обстоятельств передачи мне: так, между прочим, невзначай, и много времени спустя против даты, проставленной на нем. Оно мне было дорого, письмо, отлучающее меня от родства, вообще отменяющее меня.

Если мысль верная?

А если подозрение напрасно?

Конечно, ни один из двух, которые знали о нем, тот, что принес, и тот, что получил, не ответили на мой вопрос. Надо было собраться с духом его задать. Брат сказал: «Я жалею, что дал тебе письмо!» Но если письмо истинное, как можно не дать? Оно и мне, хотя обо мне там вскользь. А если не истинное… жалей!

Как жить мне? Как быть? Забыть…

## XXXIV. ТЫ ПРО ЗАЙЧИКА ПРОСИЛА

> Ты про зайчика просила?

> Просьба дочки — это сила!

> Просьбу надо уважать,

> Дочку надо ублажать.

> Пап 4 марта 1942 г. Москва

Твоей рукою писано…


Сохранилось еще несколько писем твоих. Они лежали забытые, но потом я нашла их, увидела, что они обветшали от забвенья, их почти нельзя прочесть. Я разобрала и переписала их. Теперь, и переписанные, пожелтели, но вот, я читаю и слышу твой голос. Их немного, тонкая стопочка. Два письма матери, мне несколько — разных времен, а чаще нам троим по разным адресам. Все они очень аккуратно начинаются с даты и места. Первые на Урал, в Ильменский заповедник, где мы жили во время эвакуации. (Отцу 37 лет.)

На открытках со смешными зверями:


7 марта 1942 г. Москва

Нагулялся Мишка днём,

Моет ноги перед сном,

Потому что и зимой

Мишка бегает босой.

А обутым и одетым

Можно мыться только летом.


Тогда думала и до сих пор все думаю — как это только летом мыться? Это, Дед, ты безответственно написал (один раз в жизни).


10 июля 1952 г. Курская обл., Новосиль

«…Доченька, сейчас уже первый час ночи, и я вовсе обалдел: неделю сижу над бухгалтерией, составляю месячный отчет, научный и финансовый. За лето эту гнусную операцию придется повторять четырежды. Днем все-таки успеваю выбраться в поле. Подробней напишу в другой раз. Ведь теперь и сам стучу в 6.30 по палаткам и возглашаю: "Товарищи, вам разрешается вставать!"»


12 июля 1952 г.

«… Столько городов и сел промелькнули за это время, что даже трудно вспомнить. Главные: Орел, Курск, Фатеж, Кромы, Короча, Нов. Оскол, Щигры. Поразили нас берега реки Оскол — белые меловые скалы, обрывы больше 100 м, покрытые роскошным широколиственным лесом над рекой, дороги серпантином, белая акация в цвету. Были в заповедниках Стрелецкая и Казацкая степь и 4-х опытных сельхозстанциях. Там видели всякие чудеса: огурец… ну, прямо с гору! и т. п. А кроме шуток, четырехлетние лесные полосы высотой 6 м (береза)и уже сомкнулись — "очка" — говорят у нас в знак одобрения. И гнездовые дубки 1,5–2 м, гнезда разрослись в шары, и под ними уже подстилка. А кругом в колхозах надо ползать, раздвигая бурьян, чтобы обнаружить полуживые заморыши.

Встречали нас везде приветливо, тратили столько времени, что даже совестно. Сумеем ли мы это толково использовать и оправдать. Ночевали в лесочках, я ухитрялся их разыскивать в безнадежной степи и поддерживать славу талантливого квартирьера.

Однако ездить надоело. На пятой точке просижни. С удовольствием принимаюсь за организацию территории ключевых колхозов, хотя знаю, что это — то самое дело, на котором мне оторвут голову. Через неделю поднимаем весь отряд (до 30 чел.!) в Воронежскую обл.»

Как вижу я, как знаю эту стремительность! На экспедиционной машине, как эскадрон коней летучих. А когда сам, один, тогда ресурс организма весь до конца, до нуля.


28 сентября 1954 г. Москва

«Аленушка, пришло твое письмо, где насчет пяток. Дело твое, но ей-богу, по-моему, хватит валандаться. Объедаться впечатлениями так же неполезно, как блинами. И потом, даже самые легкомысленные девчонки уже основательно засели за учебу. Ведь это не первый курс. Поэзию безденежного путешествия я испытал и остался недоволен — приходится частенько попадать в унизительное положенье, например, когда нечем заплатить за ночлег, или надо прятаться на поезде без билета. Ты ж не Максим Горький, а на Волге теперь даже не наймешься в бурлаки. Поэтому посылаю телеграфом аварийный фонд денег, чтобы ты могла в любой момент вернуться».


Дед, мне еще до Волги далеко. Я сплавляюсь по Каме, в 4-м классе, в трюме. Два дня назад (согласно билету) мне надо было высаживаться, поэтому наверх не поднимаюсь. Спальный мешок кинула в узкий проход за штабелем бочек с селедкой. Мое место тупиковое, никто не наступит, а жизнь вокруг бурлит: цыгане, бродяги, какой-то бесхозный мальчишка, жена, сбежавшая от мужа-татарина. Мне рассказывают свои истории. Интересно. Я здесь за своего. Бочки подтекают, рассол выступил на спальнике грязными кристаллами.


20 ноября 1954 г. Москва

«…Собираюсь ехать в Ленинград заниматься — здесь не выходит. Писал скучную, чисто денежную статью в "Природу". За интересные денег не платят. Вдруг вызвали в Министерство: ставят мой доклад на научно-техническом совете. Я так высоко еще не залетал. Судя по предварительным рецензиям, будут дружно побивать камнями, чтоб не совался с предложеньями куда не просят. Тренируюсь и готовлюсь дать сдачи. Но лень мне этим заниматься, не надеюсь, что выйдет из этого польза для строительства коммунизма.

Еще на мою голову приехали чешские академики, делают у себя ППП — "План преобразованья природы". Вот я должен учить, как ее преобразовывать, а мы свою-то почти доломали. Предлагали ехать с ними по Союзу, показывать достижения, но я отказался. Пусть Лысенко сам едет и показывает свои гнездовые полосы».


Брату и его Наташе.

29 августа 1955 г., Цимлянское водохранилище

«Ребятки, что-то мне не по себе — уж очень незаслуженно здорово живется. От такой жизни загорел и как-то мордой раздался. Последнее, возможно, за счет 6-дневной сивой бороды, придающей лицу солидную мопсоватость. Я забыл дома бритву, вот и отращиваю до Ростова. Но продолжаю по порядку: 27-го был очень трудный день. 3 раза я поднимался от Волги на бровку Приволжской возвышенности, которая здесь имеет форму плато. Подъем невелик, в зависимости от места от 50 до 100 м, да пройти надо км 3–5, да перелезть через десяток оврагов. Подъемы эти отстоят друг от друга на 20 км. Самое утомительное — переезды между ними в переполненных, невероятно душных автобусах, полных пьяными (была суббота), но было интересно. В этот раз я разглядел террасы в процессе изготовления — нарезку валов гигантским плантажным плугом, отвал которого почти с меня ростом, прокладывает борозду глубиной полметра. Дальше выполаживанье площади грейдерами и оправка валов вручную. Последняя операция производится девушками с наштукатуренными иссиня-белыми лицами мертвецов. Это борьба с загаром.

Я покатался на грейдере, поучился управлять им. Второй поход был на Сталинградскую агромелиоративную и садово-виноградную опытную станцию. Из их сбивчивых ответов я понял, что помощь колхозам, которая стоит у них в планах, — чистая фикция: все старые полосы в колхозах погибли (особенно в год разгрома 1953), а новые сажать никто не хочет, чему сотрудники очень рады… Я сам разыскал их единственную лесополосу из вяза и смородины золотистой, расположенную в нижней части склона и против эрозии вполне бесполезную. Сток ее атакует и прорывает местах в сорока. Я сделал доброе дело, согнав с нее коров, и поехал дальше…

На шоссе какой-то подвыпивший пролетарий, от скуки следивший за моими перемещеньями в пространстве и фотографированием, вздумал устроить допрос с проверкой документов (дело не новое), но на сей раз я, учтя реальное соотношенье сил, просто послал его к чертям.

В лесной полосе ливни вымыли здоровенный артиллерийский снаряд и авиабомбу. Я стащил их в глубокий овраг, подумал, что они могут рассердиться, если их начнут боронить или культивировать».

Дед, напомнил! Хоть против воли моей, высветил ты сцену с другим участником:

«…Потатчик моих пьяных причуд, собутыльник давнишний, выпивоха редкостный — приятен мне чрезвычайным отсутствием меры и попранием чувства самосохранения: положил неразорвавшийся снаряд, найденный на берегу, в костер, возле которого мы на песочке спали (не уходить же от костра). Снаряд разрядился, но как-то вяло: вышибло заглушку, выгорело все через дырку…»

Вот пропасть! Как нарочно на примере — этот неразорвавшийся снаряд! Не дрогнул, ни на минуту, — в руки взять один, не побоялся и другой — два возлюбленных моих человека. Пакостник Мира, Сатаны служитель — нет, не мерой мерится, не разница — и Творца помощник! Вот тебе и развилка дорог, это надо было знать.

Даже если все лишь гусарство, фанфаронство, возрастное, чтобы расшевелить, вызвать сердечное волненье, переживанье — ах, как же он там?! — если этой сцены не было, или было не так, то было все равно вот так — душевно, мысленно! Все равно тянет серой…


3 августа 1955 г., Дон

«Вчера все неприятности кончились. В бассейне Дона нет москитов, радио звучит реже, а духоту я смягчил, проведя воспитательную работу среди курильщиков. Каюта на 8 коек очень приличная. Я еду в III классе…

…Левобережная пойма Дона здесь постепенно затапливается, береговые валы и дюны превращаются в острова, правый берег высокий и крутой — музей эрозии…

.. Водохранилище перефасонивает свою чашу. У Нижне-Чарской оно съело за 3 года 150 м берега… Этот процесс не предусмотрен, перенесенные из поймы села снова рушатся. Люди плачут, они разорились после первого переселения, а теперь опять. Дома им строят, но поемные сады и леса не восстановимы, поймы теперь нет. Торчат мертвые затопленные леса, на краю обреченные дома, а вода здесь гнилая и густая от шарообразных зеленых водорослей».

Посмотри: Божий мир кончается, человеческий рукотворный наступает. Этот мертвый техномир — из металла, он будет жить? Возможно, новая цивилизация — мы не представляем ее себе — она сможет себя продолжать. Или пожрет себя? Божий мир перед техномиром лежит беззащитным младенцем. А тот уже катит по рельсам и скорость набирает.

Хочу тебя спросить под конец, ты ведь бился за беззащитный Божий мир, ты, рыцарь светлого образа, постоял за него в своей науке? Ты знал, что нужно.

Не хочу говорить выспренно, но думаю все равно так: ты — за Божий мир-сироту: за землю-сироту — и воду, и воздух. Ты за них, как Лидия Марьяновна, мама твоя, за ребят — от сиротской судьбы, от гибели спасала.

Ты юношей повоевал со всеобщей энтропией! И я тоже. Подонкихотствовали — что и неплохо, но стало понятно: Творец с этой энтропией и без нас справляется.

Потом ты положил молодые годы на индустриализацию. С этим справляются люди (хоть и плохо), но тоже без твоей помощи.

Но вот ты нашел свою задачу. По времени это совпало с концом твоих записок-автобиографии. Вот я и пишу с того момента, глядя на нашу историю своими глазами (а чьими же?), осмысливая твой путь и в поисках своего.

«Подъехали к Цимлянскому гидроузлу в полночь. Луна, огни бесконечной плотины охватили полгоризонта, плавучие краны с огнями на всех суставах. Картина — прямо дух захватывает…

Снова утро. Сижу в кресле на носу, привожу в порядок дневники, гляжу на достижения демократии: на пятачке под любую пластинку танцуют матросы с пассажирками I и II классов и наоборот: буфетчицы с пассажирами.

Началась посадка палубных пассажиров с мешками. Нас поперли сверху…

Пап»

Вот еще последнее китайское — веселенькое.

«Работаем по 13–14 часов в день. Но все прекрасно. Так много помощников, и все толковые и хорошие, понятливые люди. У меня 4 бригады: топографы (виртуозно применяют спаренную езду теодолита и мензулы), гидротехники, агрономы и геоморфологи. Такого налаженного аппарата, высокой техники и мощного коллектива у нас никогда не бывало и не будет. Это о деле.

Бездельная часть состояла из наблюдения чудес в решете. 1 октября в Китае национальный праздник, мы получили красные пропуска и ленты, и золотые (золоченые) значки для прохода на I трибуну площади Тянь Ань-мынь (Ворота небесного спокойствия)».

Стоп, Дед, это та самая площадь, на которой сколько-то лет спустя китайские танки давили китайских студентов, выступивших против режима! Значит, не чурался ты инферналий — мест и лиц. Но ты — рыцарь светлого образа — оставался чистым. Дед, ты как дитя…

«Мао Цзэдун с вождями и 5-ю приехавшими в гости президентами стоял у нас над головой на балконе ворот, мы его фотографировали, и он нам за это помахал.

Парад был весьма эффектен, особенно если учесть, что это первый парад, который я вижу в жизни. Все было честь честью — и церемониальный марш военных академий, и оркестр в 3000 инструментов, и самоходная артиллерия, танки всех калибров, мотопехота, парашютные десантные части, реактивные самолеты и пр. всё на уровне великой державы.

Демонстрация отличалась от нашей яркостью красок. Китаянки сбросили синие робы и оделись пестро, яко возможно. Народа прошло с полмиллиона, и не было ни одного без букета или венка цветов. Все потрясали ими над головами, и казалось, что перед трибуной катится живой цветник. Транспаранты, громадные модели (например, турбина в 50 000 кв в натуральную величину). Море знамен (пусть мне теперь не говорят, что в Китае туго с мануфактурой!). Колонны физкультурников, которые по ходу делали художественную гимнастику и даже играли в баскетбол. Но лучше всего — колонны работников искусств. На громадных помостах, движущихся с помощью скрытых под ними велосипедистов, проигрывали живые картины из любимых кинофильмов. Артисты на ходу показывали сцены из классических опер, циркачи проехали на вершине 7-метровых шестов, укрепленных на втулке одного-единственного велосипедного колеса, другие шли колесом или бежали по мячу, который в свою очередь катился вокруг раскрытого зонтика, который крутил силач, стоя на седле ехавшего мотоцикла, и т. п.

Потом несли на шестах 9 драконов, метров по 30–40 длиной. Перед трибуной драконы передрались. Прошли павлины с 3-х этажный дом, корабли времен Марко Поло и пр. Ребятишки выпустили сотни голубей и тысячи воздушных шаров, из которых многие были смонтированы в сложные конструкции и везли на небо миролюбивые лозунги, сотканные из рогатых иероглифов.

Едва ли не самое интересное было на самих трибунах. В ожидании парада я успел познакомиться со старыми девами — вождями бирманского союза демократических женщин, с совсем нестарыми и нечопорными полу-француженками, полу-арабками из Туниса, с почтенной четой японских капиталистов, с финской писательницей, которая мне объяснила, что она очень знаменитая (но я тут же забыл ее фамилию), и т. д. Тут же встретились наши друзья по Тайюани — негры из Колумбии (ансамбль фольклора). Они прямо бросились к нам в объятья. Оказалось, что моих скромных познаний английского и французского языков достаточно, чтобы разговаривать со всеми народами. Только с английскими киношниками связь получилась односторонней: они меня понимают, а я — ничегошеньки. Англичане по-английски говорят с отвратительным акцентом.

Вечером был второй сбор на той же трибуне для ради фейерверка. Это старинное китайское искусство. Именно для него китайцы изобрели порох. Естественно, что фейерверк был на высоте в буквальном и переносном смысле. Пушки выстреливали его на высоту 11/2 км, так что он виден со всего города. Разнообразие огней, не в пример нашим. Описывать бесполезно. Иные висели после выстрела на парашютах в виде огненных гирлянд, комет с хвостами, которые извивались, как у рыб.

Когда переводчики ушли и товарищи мои улеглись, началось самое интересное. Я удрал из гостиницы и толкался до 12.30 ночи по городу, который кишел толпой. На каждом шагу танцевали, играли во всякие ребячливые игры, артисты и циркачи разыгрывали всякую чушь, сотни оркестров, соревнуясь с радио, разрывали барабанные перепонки. Было очень весело, своеобразно и непринужденно. Хотелось быть не только зрителем, но и участником веселья — чрезмерная претензия.

Девочка, что-то от тебя нет писем. Боюсь, заели тебя клещи и геологи, ты все же пиши. Адрес на конверте.

Пап»


С досадным опозданием пришел ко мне архив Лени Шрейдера. И в нем переписка Лени с отцом в те времена, когда отец уже не писал нам с братом.

Ещё открытие — Леня с самого отрочества трепетной душой рвался навстречу человеку, которого он почитал великим. Это Олег Поль, юный преподаватель в Колонии Лидии Марьяновны, всего на 5–7 лет старше своих учеников. Человек превосходно одаренный, Олег тогда уже прошел несколько жизненных этапов: толстовства, теософии, православия — но искал свой особый путь и обдумывал философское сочинение «Остров достоверности». Восхищение свое к нему Леня высказать не сумел и не успел — после Колонии Олег стал монахом-схимником на Кавказе. В 30-м году его расстреляли вместе с другими монахами-насельниками абхазских скитов.

Леня не мог смириться с гибелью Олега и безвестностью его трудов по философии, политэкономии, богословию. Он собирал случайные обрывки, черновики, ездил каждый отпуск (и всю жизнь) на Кавказ как будто купаться, загорать на пляжах, но отыскивал у людей, оставшихся в живых и случайных свидетелей, что сохранилось об Олеге. В результате он знал «Остров достоверности» чуть не наизусть, но не уверен, все ли собрал.

Его мучила мысль, что драгоценное наследство пропадет. Надежда его — на бессмертие духа, не души даже — бессмертие идей. Хотя было смертельно опасно в той стране собирать сведения о казненных, интересоваться, вести переписку, Леня интересовался, неумелый, неловкий конспиратор. А был он в должности, ведущего инженера завода, на виду у КГБ.

Сестре Олега, забывая осторожность, пишет: «Тамара, не можешь ли ты как-нибудь сообщить все, что знаешь об О., точные даты рождения и смерти. Для меня 1920–1930 гг. были счастливейшими в жизни. И не от колонии, а от дружбы с величайшим мыслителем ХХ столетия (не менее). А от того, что увидел самого близкого человека, удивительно выразившего мое собственное глубочайшее умонастроение и открывшего окно в жизнь вечную. Хорошо сказал Григорий Сковорода: "Истинно любит человека тот, кто любит его мысли"».

Иносказательно, окольно, он добивается у оставшихся в живых толстовцев ответа о жизни после смерти, о бессмертии идей, не успевших стать книгой. Ему отвечают, что Толстой не высказывал таких суждений.

Но Леня пишет еще и еще (на этот раз, по-видимому, музыканту):

«Уважаемый А. П.! Простите за смелость, что обращаюсь к Вам, совершенно не зная Вас лично.

Обращаюсь к Вам, потому что Вы были близки к Льву Толстому и, вероятно, разделяете некоторые его взгляды, — а многое из них действительно заслуживает сочувствия всех свободных и честных людей.

Я сам человек совершенно незначительный, но не лишенный духовных интересов. Томлюсь среди обывателей и мечтаю обрести общество людей мыслящих, если оно есть.

К сожалению, не могу похвалиться, что практически решил основной вопрос жизни и философии, а именно: в чем состоит наиважнейшее благо? (Очевидно, таковым может быть только благо, не уничтожаемое временем и смертью, а только благо вечное, непреходящее.)

Мне 50 лет, я тугоух, поэтому мало смыслю в музыке. Могу зарекомендоваться дружбой с Маврикием Мечиславовичем, и особенно с Олегом Владимировичем П. (Если Вы его не знали, то, наверно, слышали о нем — это самый гениальный философ нашего времени.)

С волнением ожидаю Вашего ответа, впрочем, не знаю, может быть, Вы задавлены возрастом и болезнями и Вам просто физически трудно отвечать на письма. Тогда не надо, простите, пожалуйста, за беспокойство.

Искренне уважающий Вас Леонид Шрейдер»

Он пишет Дане и в письмах открывается так доверчиво — живая душа. Я и подумать не могла, когда приходил он, квазимодо, с замкнутым лицом, глухо бубнил, отец что-то кричал ему в ухо.

В этой переписке так симпатично и интересно проявился Леня. А у отца в ответах ищу, не откроет ли он своей философии. Лене мог он разрешить вход в эту замкнутую ото всех обитель.

Леня писал много писем, разыскав Даню во времена войны, и потом писал во все годы до самого последнего конца. Черновики, наброски составили большой архив. Ответы Дани наводят некоторую систему в множественности тем и расстановке их по ранжиру.

Леня призывает на мировой коллоквиум мыслителей всех веков и народов. Председатель — Олег Поль. Дане — роль высокого арбитра, чтобы взвесить все pro и contra. Итак, Леня: «Даня, привет тебе, как и всякому. Хорошо, что у тебя есть вкус к непритворным переживаниям, порожденным исканием света немеркнущего дня. Но, к сожалению, есть недоразумения, которые наводят тень на ясный день.

Ты пишешь: ". ведь речь идёт, в конечном счете, об обычных людях и обычных жизненных коллизиях", — это верно, поскольку речь идет о монадах».

Даня: «…Но у меня не укладывается твой "facon de parler". Откуда развелись эти монады? Я согласен допустить, что сознание свойственно в известной мере всем формам материи (конечно, совсем особого сорта, стараться понять который — бесполезно). Но представление о дискретности этого сознания мне кажется искусственным, тем более — эта табель о рангах: монада вещества, монада клетки, доминанта и т. д.

Я теперь стал осторожным и предпочитаю не детализировать структуру тех областей, о которых нам ничего не известно».

Леня: «… Ты спрашиваешь, "откуда развелись эти монады?" Но что такое монада? Монада есть живое существо, центр сил или способностей, отдельный жизненный центр. Конечно, ты не сомневаешься в том, что люди, вороны, березы, фагоциты и т. д. суть монады, т. е. живые существа. Тебе неясно только, обладает ли жизнью материя или вещество?

Но раз ты признаешь реальность материи, тем самым ты признаешь ее живой, ибо только живое обладает подлинной, от тебя не зависимой, самостоятельной реальностью. По замечанию О., неживые, но реальные частицы материи "представляют собой попросту осадок недоумений". Правильно, подобное понятие заключает в себе противоречие, являясь плодом закономерного легкомыслия ученых монад, одаренных преимущественно рассудочной мыслью.

"Живое для наблюдателя само собой распадается на множество монад, могущих быть сосчитанными, и притом только в целых числах. К живому применима категория числа. Наоборот — неживое не заключает в себе самом необходимого принципа деления, а потому… может быть делимо на вещи по усмотрению монады. Вещью я называю произвольно выделенный участок среды (т. е. пространства). Вещи не считают, а измеряют. Они подходят под категорию непрерывности" (это слова О., которые цитирую лишь приблизительно).

Почти то же самое говорит и В. С. Соловьев: "…но Кант неоспоримо доказал, что пространство есть форма представления, или бытия для другого, а никак не самостоятельная реальность. Следовательно, материя не может быть только представляемой, а должна иметь также бытие в себе и для себя, т. е. должна быть живой и одушевленной природой".

К такому же выводу приводит, с другой стороны, развитие динамического атомизма, господствующего ныне среди мыслящих физиков. Кстати, за латинскую фразу Б. Спинозы не ответственен: "Amor Dei intellectualis sipe" [7], так как он был имперсоналистом, считая личности только переходящими модусами всеединой субстанции, т. е. никогда не умирающей единой в бесконечности существ жизни».


Даня: «Дорогой Леня… последняя часть письма мне очень созвучна. Мне уже приходило в голову, что взаимодействие духовных и физических процессов только кажется нарушающим закон сохранения энергии. Вообще для меня первая аксиома: "не существует ничего, что не подчинялось бы физическим законам". Законы сознания и мышления им тоже подчиняются — но это не простейшие, уже известные нам законы, а более общие, универсальные, которые когда-либо охватят все процессы на всех "планах".

…несомненно между духовным и физическим мирами есть приводной ремень, действующий вполне закономерно в частности с соблюдением закона сохранения энергии. Думаю, что духовная энергия имеет очень высокий эквивалент, может быть, по отношению к атомной во много раз больший. А может быть, она не входит в круговорот, а действует как катализатор.

Таким образом, я тоже монист».

Я — вся внимание, вся жадное нетерпение: еще минута, он назовет свою философию (религию?), «загадку Сфинкса.» Никто, никто за его жизнь не услышал… Леня, помоги, задай главный вопрос!

Леня: «Даня, спасибо за ответ! Но, пожалуйста, не утруждай себя быстрым ответом на новое письмо, ну, может быть, напишешь по настроению.

Видимо, скоро удалюсь из Москвы, завалили работой, немного устал. Хочется скорее увидеть красивые и величественные горы, затем "выйти на берег ударяемый шумно волнами" (Гомер), где лежат и обжариваются прибывшие с севера бледно-зеленые личности.

Кажется, не давал повода для мнения, будто являюсь мизантропом, не видящим интереса в обществе людей, хотя, к сожалению, слишком часто так бывает. Ибо мудрых людей на Земле меньше, чем просто симпатичных. Но люблю многих "сукиных детей", хотя и не за это. Сочувствую Шопенгауэру, сказавшему: "У них такие честные морды!" При встрече с одним серьезным догом даже испытываю желанье снять шапку.

Но еще раз о политэкономии. Очевидно, что общее знакомство с географией и историей народов etc. имеет прямое отношение к рассуждениям экономиста. Важно, что "сельскохозяйственная экономия" (такое имя ей дал Олег) есть своеобразно законченная наука, наподобие геометрии Эвклида, — вопреки тем мнениям, что оно будет двигаться куда-то без конца. Мы признаем за самопонятные истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом известными неотчуждаемыми правами на жизнь, на труд и на свободу. Как осуществить неотчуждаемые права человека (которые он имеет независимо от воли народа и воли повелителей), т. е. обеспечить каждому полную свободу при общей безопасности, — состоит основная задача политэкономии. О. хорошо сказал, что каждый трудящийся производит потребное ему богатство с наименьшим трудом».

Даня: «…Очень удачна формулировка закона политэкономии. Она без сантиментов, которыми грешат распространенные сейчас. Это твоя или цитата? Ее достоинство в том, что она, трезво оценивая стимулы хоз. деятельности, в то же время отнюдь не закрывает пути для сколь угодно благородных целей и путей человечества…»

Леня: «Проблематично не бессмертие души, а бессмертие сознания. Без мозга человеку невозможно мыслить в этом мире (связь со словами), однако внимание не зависит от тела — активный фактор (работы) сознания. После смерти внимание остается, но получает какие-то иные объекты.

В сохранении жизни после смерти у меня нет сомнений, т. к. за него говорят много доводов. Шопенгауэр уверял, что в момент смерти личное сознание гаснет, как свечка. "Память теряют в Аиде" (Гомер)».

Моя общительность, к сожалению, неистребима, и тоска одиночества временами мучит ужасно. Удивляюсь, почему в мудрых книгах, хотя бы в Библии, нельзя найти совета насчет этого страданья. Разве не одинок был Сам Спаситель, шедший на Голгофу под глумление черни? Впрочем, мне, может быть, недолго осталось жить. К сожалению, в настоящий момент у меня почему-то нет настроения размышлять о затронутых темах. Что касается самопознания, то основной вопрос философии гласит: в чем состоит для человека наилучшая цель жизни, т. е. в чем состоит наивысшее благо? Самопознание для человека есть не цель, а только средство для достижения истинной цели».

Даня: «…Теперь опять насчет "пустоты". Ты пишешь, что человек состоит из начала страстного и свободного от страстей, чистого и пр. ("личности"). И что каждый в себе видит только страстное начало, по твоему определению — "пустоту", а в другом — это чистое и таинственное. Да неверно это. Когда я вглядываюсь в себя, то вижу так много дряни. Но это уже не пустота. Главное, я вижу, как во мне эта эмоциональная монада борется с чистой личностью. Кто бы там ни побеждал — наличие ступеней сознания и противоречий между ними во мне самом отнюдь для меня не тайна. И почему эту таинственную личность, которую я даже не могу увидеть в себе, я могу ясно различать в других?

Ты не пробовал переводить свои положения с отвлеченного условного языка на живой и простой обыденный язык? И проиллюстрировать примерами из повседневной жизни? Для самоконтроля?»


Леня:

«Ничто не радует меня

Что есть, что будет и что было.

Ни жизнь, ни смерть, ничто не мило,

Спокойно жду заката дня.


Встает вопрос: есть ли в монаде что-либо кроме общих сил и внимания? Как у ландыша, розы, сирени есть свой аромат, так и у некоторых личностей можно различить, обычно крайне слабый, свой умопостигаемый аромат. Серафим Саровский обращался к каждому со словами "радость моя". А т. к. вид обыкновенного среднего человека обычно не содержит оснований для радостного удивления, то слова преп. Серафима можно понять так, что он прозревал сквозь реального человека, его вечную идею, т. е. замысел Творца. Но невозможно вообразить преподобного Серафима, любующегося самим собой».

* * *

Последние письма отца — мне на маленьких листках (он в реанимации с последним инфарктом), они будто чуть касаются земли, легкие, слабые, но это письма истинные! И они говорят мне, что надо спешить — найти ДЕЛО — времени всегда не хватает.

Но почерк! Прочесть удается половину…

«Аленушка, спасибо, родная, за заботу. Пишу скверно, т. к. поворачиваться не дают, а на спине очень неудобно. Новости такие: боли… сняты. Лечат… обследуют… Сегодня, например, 5 раз брали кровь из пальца, 2 раза из вены, 1 — кардиограмму и 1 — капельницу. (Это вливали… кровь взамен взятой крови) — не соскучишься. Читать пока не могу.

Алеше и всем твоим привет.

Целую Дед»

Он уже сам подписывется — Дед.

«Лечат напропалую. Вчера совершили 17 операций, из них 10 с кровопусканием, сегодня пока 10. Чувствую себя значительно лучше. Надоел только бдительный надзор: не подними головы, не… на локоть, не повернись на бок. Ну, надеюсь, скоро переведут в палату.

Успокой бабушку. Ускорять ее приезд не нужно. Ей в Москве будет тяжко. За мной лучше ухаживают, чем это… Хотя анализ инфаркта, очевидно, подтвердился. Привет Алеше. Если будешь доставать…, то не приходи ко мне завтра, это займет целый день.

Целую Дед»

Не завещал, не напутствовал. Но я приду к тебе все равно.

Да, Дед, да. Я разгадала твою загадку, но не скажу вслух — ты мне не поручал. Да и никому. Пусть Спиноза скажет, с него и спрос: «Mentis erda Deum amor intellectualis pars est infinitia mori quo Deus se ipsum amat».

Интеллектуальная любовь к Богу нашей души есть часть бесконечной любви Бога к самому Себе.


Елена Давидовна Арманд

ЧТО ОТДАМ В ОБМЕН ЗА ДУШУ СВОЮ


Обложка Е. Д. Арманд


Корректор Т. Г. Шаманова

# Примечания

1

Мама! Но трамвайные рельсы не торчат над землей, они вровень с землей!

3

Марина Цветаева «Наталья Гончарова».

4

Суляне — китайское название советских специалистов.

5

В письмах, исполненных курсивом, сохраняется пунктуация автора.

6

Штайнера

7

Любовь Бога интеллектуальна… (лат.)

Любовь к Богу интеллектуальна… (лат.)